В августе активность аналитических и экспертных центров традиционно снижается, Re: Russia также традиционно берет паузу до начала сентября. Мы прервем ее, если произойдет нечто экстраординарное. А август — такой месяц, когда это вполне возможно.
Ближайшие два месяца станут критически важными для военных итогов этого года и во многом определят диспозицию переговоров об остановке конфликта, которые, как мы предполагаем, станут более интенсивными и содержательными этой осенью.
Российская экономика находится в предкризисном состоянии вследствие дисбалансов, накопленных за последние три года и связанных с перекачкой ресурсов из гражданского сектора в военный, а также с ухудшением конъюнктуры основных рынков российских экспортных товаров и деградацией добывающего сектора промышленности.
Политический режим в России продолжает развивать инструментарий все более широкого и всеобъемлющего контроля над общественной жизнью, продвигая ультраконсервативное антизападничество в качестве официальной идеологии, и предпринимает все новые усилия в направлении информационной изоляции россиян, пока недостаточно эффективные.
Подводя итоги сезона — первой половины 2025 года, — мы предлагаем оглянуться на его главные тренды и события, определявшие динамику политических и социальных процессов в России. Мы отобрали 30 наиболее важных наших публикаций по пяти направлениям: «Война», «Геополитика», «Экономика», «Опросы общественного мнения», «Режим и общество».
Ход событий на поле боя в ближайшие два месяца с высокой вероятностью определит исход войны в Украине. Крайне маловероятно, что какая-то сторона сумеет добиться полной реализации своих целей, в том числе и российская. Однако, если ближайшие месяцы продемонстрируют, что силы украинской армии истощены и Россия имеет решающее преимущество на поле боя, это с высокой вероятностью приведет к крайне невыгодному для Украины соглашению о прекращении огня. И наоборот, если украинская оборона устоит, Кремлю, вероятно, придется заключить соглашение, смирившись с украинским суверенитетом и расширяющимся военным сотрудничеством Украины и Европы.
Россия кратно нарастила производство не только дронов, но и ракет разных типов. В результате в 2025 году масштаб и интенсивность российских ракетно-дроновых ударов выросли в несколько раз, а сами средства поражения усовершенствовались. Эффективность украинской ПВО резко снизилась. Союзники согласовывают поставку нескольких систем Patriot. Но не факт, что этого будет достаточно. Особую остроту проблеме придает то, что стоимость отражения комбинированной ракетно-дроновой атаки существенно превосходит стоимость самой атаки. На сегодняшний день это не только острейшая проблема Украины, но и — в перспективе — большая проблема Европы, у которой также пока нет надежных способов защиты от подобных атак.
Эффективная система коммерческого контракта позволяет Москве восполнять и накапливать живую силу для наступления по нескольким направлениям. Преимущество в живой силе — ключевой ресурс российского наступления и доминирования на поле боя. Однако это преимущество обходится Кремлю уже очень дорого: по подсчетам Re: Russia, в первой половине 2025 года расходы на контрактную армию — бонусы, денежное довольствие, выплаты раненым и родственникам убитых — могли составить более 2 трлн рублей, что эквивалентно примерно 1% российского ВВП и более 5% расходов консолидированного бюджета. Около 20% этой суммы составляют бонусы за подписание новых контрактов.
Заявленный в июле новый курс Трампа в отношении Москвы выглядит возвратом к концепции его советника Кита Келлога, который еще в январе предлагал задействовать два инструмента давления на Кремль: усиление экономических санкций и расширение поставок оружия Украине. Однако взятая Трампом шестимесячная пауза, во время которой он уговаривал Путина, не используя никаких рычагов давления, позволила Кремлю подготовиться к новому наступлению и развернуть его к середине лета в наиболее комфортных условиях. Отложенные до начала сентября санкции продлевают эту паузу. В то же время Трамп снял табу с обсуждения новых поставок американского оружия Украине, действовавшее весной этого года. Кроме того, условия для новых санкций против российской нефти осенью будут более благоприятными. Однако полной уверенности в том, что Трамп будет следовать заявленной стратегии, нет.
Сбитый по ошибке азербайджанский самолет стал причиной серьезного обострения в отношениях Москвы и Баку и поводом для вытеснения России из переговорного процесса, который не только вели, но и резко интенсифицировали в эти месяцы Армения и Азербайджан. В результате согласованный вариант мирного договора между ними кардинально пересматривает заключенные прежде при посредничестве России соглашения и открывает возможности для реализации давно лелеемого на Западе проекта «среднего» транспортного коридора в обход России — из Центральной Азии через Кавказ в Европу. При этом патроном нового проекта мирного договора неожиданно оказались США. Однако в руках Москвы еще остаются инструменты давления как на Азербайджан, так и на Армению.
Хотя военные расходы в мире растут уже десять лет подряд и достигли 2,5% мирового ВВП, ситуация все еще довольно далека от стандартов «холодной войны», когда они составляли около 5%. Главные двигатели начинающейся новой гонки вооружений — соперничество между США, Китаем и Россией, девальвация доктрины ядерного сдерживания и изменение концепции современной войны, а также рост недоверия к прежним гарантиям безопасности — американским и международным. Цикл сокращения ядерных вооружений также в основном завершен. Китай намерен укрепить свои позиции как одной из ведущих ядерных держав, а США готовятся к одновременному конфликту с тремя ядерными странами — Россией, Китаем и Северной Кореей. Ослабление гарантий безопасности со стороны США делает дальнейшее расширение клуба ядерных держав практически неизбежным.
Глобальный регресс демократии продолжается уже около 20 лет, показывают основные индексы уровня демократического развития. Однако если в начале этого периода регресс демократии преимущественно был связан с тем, что страны, получившие шанс в ходе третьей и четвертой волн демократизации, «откатываются» назад к авторитарным практикам, то теперь эрозия демократического порядка все более заметна также в странах «демократического ядра», прежде являвшихся образцом для подражания и определявших рост глобальной популярности демократических принципов.
Россия превращается в общемировую лабораторию сопротивления санкционному давлению. Опасным следствием этого становится формирование экономической модели, основанной на массовом нарушении прав интеллектуальной собственности, непрозрачной внешней торговле, которая опирается на собственную «серую» инфраструктуру, и использовании нетрадиционных форм международных расчетов. Если в начале XXI века основной движущей силой «альтернативной» глобализации были криминальные объединения и сети, то сегодня их место заняли государства-изгои, объединяющиеся во всемирную коалицию, противостоящую тем принципам глобализации, которые определяли ее ход прежде.
Сочетание трех факторов — продолжающегося роста расходов на войну, замедления экономики и снижения доходов от экспорта — подталкивает российские экономические власти к тому, чтобы пересмотреть подходы к экономическому курсу. Чтобы «залатать» разрастающуюся дыру в бюджете, им, скорее всего, потребуется ослабить денежную политику, согласившись с более высокой инфляцией. Фактически это будет означать перераспределение издержек: более высокая инфляция даст преимущество предприятиям перед гражданами, доходы которых будут скорректированы в обратную сторону после роста 2023–2024 годов. Цифры в бюджете кое-как сойдутся, но заплатить за растущие расходы на войну все-таки придется.
В российской промышленности наметился структурный сдвиг. Если в довоенную эпоху сектор добычи отчасти стабилизировал ситуацию в моменты кризисного сжатия внутреннего спроса, то теперь он ослаблен и тянет показатели промышленного производства вниз. Динамика добывающего сектора в январе–мае 2025 года — худшая за последние 12 лет. Обрабатывающие отрасли широким фронтом перешли от роста выпуска в первой половине прошлого года к сокращению в первой половине нынешнего. Однако узкие зоны аномально высокого роста в некоторых экспортных подотраслях и военных производствах размывают эту картину. Эти тенденции сформировались еще до того, как экономика начала ощущать эффект сокращения доходов от экспорта. Новый негативный фактор начал оказывать влияние лишь под конец второго квартала и в большей степени проявит себя в третьем.
Последние двадцать пять лет российская модель капитализма представляла собой гибрид, совмещающий черты «государства развития» и «мафиозного государства», наслаивающиеся на базовые рамки либеральной рыночной экономики. При этом пропорции различных элементов, формирующих этот гибрид, постепенно менялись под влиянием изменений политической силы различных элитных групп. Остававшийся неизменным сам принцип гибридности обеспечивал как кризисную адаптивность экономики России, так и текучую устойчивость ее политической системы, позволяя балансировать интересы влиятельных элитных групп в рамках персоналистской автократии. Однако вызовы, вставшие перед экономикой по мере трансформации вторжения в Украину в затяжной военный конфликт, подталкивают российские власти к развороту в направлении мобилизационной модели. И хотя число акторов, заинтересованных в таком развороте, растет, такая трансформация является сложным и опасным политическим маневром, успех которого далеко не гарантирован.
В российской экономике продолжается формирование отраслевых семейных холдингов, которые могут стать доминирующими игроками в агропроме, химпроме и экономике рунета и будут находиться под контролем семей «друзей Путина». Это стало возможно благодаря уходу с рынка некоторых российских и иностранных инвесторов, но главным образом — в результате развернутой властями кампании жесткой национализации и перераспределения активов «ненадежных» собственников. В политическом смысле речь идет о формировании семейно-олигархической опоры режима, интересы и права собственности которой непосредственно завязаны на вопрос преемственности политической власти и переплетены с ее политическими интересами.
Основной угрозой для российской экономики является даже не резкое снижение цен на нефть, которое маловероятно, а сочетание плавного снижения цен и доходов по широкому спектру статей российского экспорта. Пока цены все еще находятся выше уровней второй половины 2010-х, но предложение и конкуренция растут, создавая условия для вытеснения «токсичной» российской продукции, отягощенной дополнительными санкционными издержками. Такой поворот событий станет тем более чувствительным, что перевод экономики на «военные рельсы» парадоксальным образом привел не к меньшей, а к большей ее зависимости от импорта.
Почти две трети российских домохозяйств сообщают о росте доходов по сравнению с 2022 годом, следует из результатов масштабного обследования потребительских финансов, проведенного Центробанком. Впрочем, у четверти домохозяйств доходы снизились — это группа «проигравших» в результате структурной перестройки экономики. Но у 22% доходы увеличились сразу в полтора раза и более. Еще около 40% отмечают умеренный рост в диапазоне от 3 до 25%. Таким образом, рост доходов среди «выигравших» в разы больше, чем потери «проигравших», поэтому средние цифры динамики доходов дают более благоприятную картину, чем медианные значения — пересчет «по головам». В действительности доля тех, у кого реальные доходы снизились, может быть несколько больше, а тех, у кого они выросли, — несколько меньше, так как для низкодоходных и высокодоходных групп реальная инфляция по потребительской корзине выше усредненного официального значения.
Российский сектор IT переживает бурную трансформацию, вызванную санкциями, уходом западных компаний и курсом российских властей на «суверенизацию» программного обеспечения и IT-решений. В номинальном выражении сектор быстро растет, ежегодно увеличивая продажи на 25%. Однако в реальном выражении темпы роста выглядят гораздо скромнее и по итогам трех военных лет окажутся ниже, чем в предшествующий десятилетний период. Создание полноценной среды отечественных ПО и IT-решений невозможно и экономически нерационально на столь ограниченном рынке, как российский. В результате российский IT-сектор будет развиваться по модели «вынужденного импортозамещения», в которой IT-компании в первую очередь удовлетворяют спрос со стороны государства, в то время как слабый частный спрос в значительной мере покрывается за счет импорта из Китая.
Возросшая роль бюджетной политики в макроэкономическом регулировании в последние три года — интересный феномен для экономической науки, демонстрирующий возможность серьезно нарушить макроэкономическую стабильность, не прибегая к значительному дефициту публичных финансов. Суть проводившейся политики состояла в перераспределении ограниченных финансовых и человеческих ресурсов между производительным и непроизводительным, связанным с обслуживанием военных нужд, секторами экономики. Это перераспределение отняло у гражданских отраслей как финансовые, так и трудовые ресурсы и в результате само по себе стало проинфляционным фактором, подавляющим их экономическую активность на фоне растущих расходов бюджета и спроса.
Одной из главных характеристик российского общественного мнения сегодня является наличие большой группы «лоялистов», готовых подстраиваться под линию Кремля в том виде, в котором ее транслирует официальная пропаганда. Однако там, где пропаганда не дает четкой установки, общественное мнение может радикально расходиться с позицией Владимира Путина. Так, весьма значительное большинство россиян (около 60%) поддерживают сценарий немедленного прекращения огня без предварительных условий с последующими переговорами. То есть именно тот сценарий, на котором настаивали западная коалиция и Владимир Зеленский весной и который был решительно отвергнут Путиным.
На сегодняшний день можно выделить четыре партии в разрезе взгляда респондентов на сценарии завершения войны. Это «партия победы», отрицающая возможность мирного соглашения и окончания боевых действий до «достижения целей „СВО“» (немногим меньше 20%), «партия мира», стремящаяся к скорейшему окончанию войны даже за счет уступок Украине, в том числе территориальных (около 30%), «партия свингующих», то есть переходящих из «партии войны» в «партию мира» и обратно в зависимости от оценки положения дел на фронте и достижимости победы России (около 10%), и «партия лоялистов», предпочитающая завершение войны на благоприятных для России условиях, достаточность которых определит Путин (35–40%). Впрочем, учитывая специфику социологических опросов в авторитарном и репрессивном контексте, можно предположить, что партия лоялистов в них перепредставлена.
В сегодняшней России православие выступает как важный элемент официальной идеологии, а высшая российская элита стремится демонстрировать свою воцерковленность и даже определенную религиозную фанатичность. В то же время, хотя уровень религиозности россиян за последние десять лет несколько повысился, в сравнительной перспективе он остается по-прежнему низким: Россия находится вверху последней трети рейтинга стран по этому показателю. Десять лет назад показатели были еще ниже — на уровне наиболее секуляризованных стран Европы. Впрочем, по частоте посещения храмов Россия и сейчас стоит вровень с Финляндией и Германией. При этом уровень доверия к церкви как институту в России выше, чем в странах со схожим уровнем религиозности, а частота посещения церковных служб — существенно ниже. Эти отклонения указывают на фактический профиль российской православности: она является элементом скорее государственного, нежели духовного культа и носит преимущественно декларативный характер.
В отличие от стран, где новая волна борьбы с абортами стала частью «консервативного поворота», в России антиабортная кампания носит этатистский и милитаристский характер, апеллируя не к религиозным аргументам, а к аргументам «спасения нации», сохранения «суверенитета» и территориальной целостности. Опросы фиксируют не слишком значительный сдвиг в направлении меньшей толерантности к абортам в последние годы. Однако его следует рассматривать скорее как «нормализацию»: толерантность к абортам в постсоветской России находилась на крайне высоких уровнях. При этом хорошо известно, что снижение числа абортов не ведет к росту рождаемости. Поэтому антиабортная кампания выглядит скорее попыткой идеологического вторжения в частную жизнь граждан и призвана насаждать этатистский коллективизм, вытесняя модерный индивидуализм среднего класса, утвердившийся в качестве общественного идеала в предыдущие десятилетия.
Войны не способствуют демократизации, пока они длятся, но являются мощным стимулом политических изменений по их окончании, показывают исторические данные, в особенности в случае смены лидера. Вывод, что на смену персоналистским автократиям редко приходит демократия, скорее связан с низким уровнем экономического развития большинства подобных режимов. Сегодняшняя Россия является примером атипичной персоналистской автократии с необычно высоким для подобных режимов уровнем экономического развития и образования. Кроме того, она уже имеет определенный опыт демократии в анамнезе. Существует два типа персоналистских автократий с аномально высокими показателями ВВП на душу населения — это нефтяные страны и страны с продвинутой экономикой и образованным населением. Первые успешно сочетают одно с другим, вторые демонстрировали успешные переходы к демократии. Россия обладает чертами обоих. И это определяет широкую вариативность возможных сценариев ее политического будущего.
В конце 2010-х годов муниципальные выборы стали каналом формирования нового политического активизма и продвижения оппозиции на нижних уровнях власти. Идущая сегодня в России полным ходом реформа местного самоуправления призвана закрепить последовательно унитарную модель государства, включив нижние уровни власти в единую вертикаль и исключив соревновательность и участие граждан в ее формировании. Во многих регионах новая модель встречает стихийное, но разрозненное сопротивление «снизу», но самыми эффективными в противостоянии ей оказались национальные республики. В них, однако, муниципальный уровень власти в меньшей мере является сферой демократического активизма и в большей — инструментом инклюзивного патернализма, обеспечивающим единство региональной элиты. Острота противостояния вокруг реформы в Республике Алтай связана с тем, что здесь она стала инструментом захвата территории московскими финансовыми группами, намеренными развернуть в Горном Алтае федеральный туристический кластер.
Во второй половине 2024-го и первой половине 2025 года Кремль развернулся к региональной политике после паузы, взятой в 2022–2023 годах. При этом динамика кадровых ротаций указывает, что новые подходы к ней могут оказаться еще более жесткими, чем раньше. Об этом свидетельствуют почти ковровые «зачистки» административной элиты в ряде областей, где были заменены губернаторы. Второй важной тенденцией становится инфильтрация региональной административной элиты «участниками СВО», кадровыми военными или управленцами, поработавшими на «новых территориях». Хотя в численном отношении проникновение этих категорий в управленческую номенклатуру не слишком значительно, можно утверждать, что они становятся все более заметной частью управленческой элиты, а их позиции и амбиции во многом превращаются в ее новую политическую константу.
«Дело издателей», по которому трем сотрудникам известных издательств угрожает до 12 лет тюрьмы, стало шоком для российского общества даже на фоне текущего режима репрессий. Этот акт устрашения направлен на то, чтобы укоренить новые нормы самоцензуры среди издателей и распространителей и продемонстрировать, что коммерческая выгода несопоставима с рисками. Однако последствия «дела издателей» гораздо шире и будут способствовать институционализации книжной цензуры. Практически параллельно функции регулирования книжного рынка были переданы от Минцифры к Министерству культуры. И если раньше участники рынка были против такого шага, то теперь, на фоне неопределенности и страха, институционализация цензуры со стороны Минкульта, куратором которой станет помощник президента Владимир Мединский, выглядит для них скорее желательным исходом, который по крайней мере снизит их риски и беззащитность перед произволом силовиков.
Не преуспевшая в формировании коалиционных органов и выработке общей платформы российская оппозиция за рубежом интенсивно занимается проектированием постпутинской демократизации России, возможности для которой откроются, когда власть тем или иным образом выпадет из рук нынешнего режима. Эти планы отличаются значительным радикализмом, который выглядит максимально оторванным от реалий сегодняшней России и может скорее отталкивать противников режима и «колеблющихся» внутри России от лабораторных опытов «оппозиции за рубежом». Впрочем, разрыв между «реалиями» сегодняшнего дня и воображаемым будущим может, как показывает исторический опыт, оказаться гораздо меньшим, чем это представляется сейчас. Однако радикализм планов может не только сузить базу поддержки коалиции реформ, но и создать ложные ожидания относительно быстрого перехода, который в действительности даже при самых благоприятных обстоятельствах будет растянутым и противоречивым.
Начало войны, разрыв отношений с Западом и несколько волн репрессий нанесли мощный удар по российскому гражданскому сектору, однако не прервали его существования. Сегодняшняя его конфигурация определяется репрессивной общественной атмосферой, с одной стороны, и практическим отсутствием альтернатив государственному финансированию, с другой. Гражданский сектор находится под влиянием двух векторов спроса — спроса на гражданскую лояльность и поддержку официозных нарративов «сверху» и неподавленного спроса на гражданскую активность и солидарность «снизу». Создаваемые этими векторами инициативы и организации не разделены, однако, железной стеной, но сосуществуют и находятся в сложных отношениях как противостояния, так и вынужденного взаимодействия.
Российским властям не удалось пока превратить Россию в классическую медиадиктатуру. Российское медиапространство состоит из нескольких секторов: помимо официозно-пропагандистского, это нишевый сектор подцензурных, но идеологически независимых медиа внутри страны, а также независимая публичная сфера, сформировавшаяся за ее границами. Помимо расширяющегося давления на второй сегмент со стороны режима и все новых попыток «отсечь» внутреннюю аудиторию от оппозиционной публичной сферы за рубежом, независимая медиасфера столкнулась с двумя вызовами. Во-первых, с тем, что бигтех, заинтересованный в продолжении работы в России, выполняет определенную часть требований по ограничению свободы слова, исходящую от российских властей. И во-вторых, с изменением политического вектора в ряде стран Европы и в США, которое может существенно ухудшить ее финансовое положение.
2024-й стал годом своего рода ренессанса движений националистического спектра в России. Активно преследуемые в начале 2010-х годов, теперь они оказались важным звеном кремлевской повестки, включившей в себя как борьбу с «пятой колонной» — либеральными противниками войны — и ЛГБТ-сообществом, так и широкую антимигрантскую кампанию, развернутую после теракта в «Крокус Сити Холле». Взаимодействие на этой почве позволило Кремлю усилить лояльный сегмент правонационалистического спектра, отодвинув и подавив с помощью репрессий тот, который, выражая всемерную поддержку войне в Украине, дрейфовал в направлении все большей оппозиционности режиму. Однако результатом этого становится общий сдвиг публичной повестки Кремля, все более готового жертвовать прагматическими целями в сфере экономики и управления в пользу идеологической сплоченности крайне правого толка.
Антимиграционная кампания российских властей привела к тому, что в 2024 году в страну въехало примерно на 200 тыс. мигрантов меньше, чем в 2022-м, что увеличило искусственный дефицит рабочей силы на российском рынке труда на 10%. В миграционной политике Кремля верх над экономическими соображениями берет правоконсервативная идеология национального строительства. Как показывает анализ Re: Russia, после начала войны конфигурацию миграционных потоков определяли три главные тенденции: начавшееся сокращение притока и существенный отток мигрантов из стран СНГ, продолжавшийся высокий приток мигрантов из Таджикистана и миграция украинцев с оккупированных территорий вглубь России. Но последняя категория стала фиксироваться Росстатом не как внешняя, а как внутренняя миграция, в результате цифры миграционной статистики стали несопоставимы, а интенсивная антитаджикская кампания привела к перелому — сокращению притока мигрантов из этой страны.