Ловушка преимущества: почему Россия не смогла выиграть войну на истощение

Две неудачи

Владимир Путин проигрывает уже вторую военную кампанию в своей длинной войне с Украиной.

Его первой неудачей стал провал в 2022 году запланированного блицкрига — чего-то, что должно было напоминать сорокадневную французскую кампанию Гитлера. Этот план развалился за один месяц, когда, потеряв элитные части и отступив из Киевской, Сумской и Черниговской областей, российское командование заявило, что намерено сосредоточиться на захвате территории Донецкой и Луганской областей. Когда к лету стало ясно, что и эта цель недостижима малыми средствами, Путин вынужден был приступить к планомерному строительству военной машины, призванной обеспечить его победу в новой военной кампании — теперь в формате войны на истощение.

Сегодня можно определенно говорить, что и в этой кампании он не достиг желаемого результата, и это само по себе поразительный факт. Четыре года назад победа Москвы в такой войне выглядела практически неизбежной. На момент вторжения Россия превосходила Украину в три с половиной раза по численности населения, в девять раз — по размеру ВВП и в восемь раз — по объему расходов федерального бюджета. В ходе неоконченного блицкрига Россия также лишила Украину примерно пятой части всех ресурсов, в то время как сама получила в 2022 году гигантский торговый профицит ($330 млрд, или 15% ВВП), а ликвидная часть финансовых резервов российского правительства в Фонде национального благосостояния достигала $150 млрд, что практически было равно ВВП Украины. При таких «входящих» казалось очевидным, что Москва может себе позволить планомерное наступление, в котором время играет исключительно на ее стороне.

Однако из примерно 13–14 тыс. кв. км территорий Луганской и Донецкой областей, остававшихся под контролем Киева, за четыре года Москва сумела оккупировать только две трети — около 9 тыс. Надежды на развал украинского фронта не сбылись, а военная машина Киева сегодня выглядит одной из самых мощных в Европе. Российское продвижение «на земле» буксует, в то время как Украина создала новый театр военных действий в малом небе и развивает наступление на российскую инфраструктуру по нескольким направлениям. Наконец, экономика России и ее военная машина находятся под давлением нарастающих проблем, в частности — дефицита бюджетных средств и нехватки живой силы для продолжения наступательных операций.

Все это указывает, что логика четырех лет войны на истощение исчерпала себя. Ее таймер теперь работает по крайней мере в обе стороны, а издержки на стороне России нарастают быстрее, чем ее армия продвигается к границам Донбасса. Это, впрочем, не значит еще, что Путин окончательно проиграл войну. Он, напротив, настойчиво сигнализирует, что намерен продолжать ее до того момента, который сочтет своей победой. Однако это вряд ли возможно в прежнем формате и скорее предполагает переход к новой стадии, требующей вовлечения дополнительных ресурсов и возможностей. Но прежде чем обсуждать вероятные сценарии и перспективы этой новой, уже третьей военной кампании, кажется важным ответить на вопрос: почему Путин потерпел неудачу в первой и особенно — во второй?

«Вам это ничего не будет стоить»: между планированием и пропагандой

Общепринятое объяснение неудачи в войне блицкрига сводится к двум тезисам: армейские генералы втирали Путину очки относительно реальной боеспособности российской армии, а ФСБ дезинформировала его относительно настроений украинского общества и элиты. Оба эти тезиса по меньшей мере неточны. 

План блицкрига делал ставку не столько на боеспособность российской армии, сколько на веру в эту боеспособность на стороне Украины: эта вера должна была сковать украинское сопротивление. Плана Б, на случай, если эта ставка окажется ошибочной, не существовало, о чем свидетельствует, в частности, отсутствие единого командования группировкой в момент вторжения (→ Re: Russia: Режим гражданского милитаризма). Отсутствие плана Б — это не проблема качества информации, а проблема планирования и механизма принятия решений. План Б в действительности отсутствовал отнюдь не случайно. Утверждение, что война будет быстрой, легкой и победоносной, было не столько аналитической оценкой ситуации, сколько аргументом в пользу начала войны, обращенным к военным и путинской элите. А сомнения в этом аргументе рассматривались как малодушие и стремление «уклониться от ответственности» (в таком духе Путин отчитал главу Службы внешней разведки Сергея Нарышкина на публичном заседании Совета безопасности накануне вторжения). Таким образом, речь идет не о недостоверной информации, а об издержках «гражданского милитаризма», не вполне различающего военную кампанию и парад, и авторитарной эхо-камеры, где единомыслие с лидером является более важной компетенцией, чем все прочие.

В отношении неудачи второй путинской кампании — войны на истощение — также существуют два популярных и не вполне состоятельных объяснения. Первое сводится к тому, что уровень мобилизации ресурсов для такой войны с самого начала был недостаточным. С этим тезисом все четыре года выступали российские z-блогеры, призывавшие провести настоящую широкую мобилизацию как «живой силы», так и экономических ресурсов. Второе объяснение заключается в том, что Россия столкнулась с сопротивлением не только Украины, но и «всего Запада», воюющего на стороне Киева.

Второй аргумент является в значительной мере лукавством. Запад действительно оказал Украине очень серьезную, но — вполне ограниченную по масштабам финансовую и военную помощь. Как видно из наиболее тщательных на сегодняшний день подсчетов проекта Ukraine Support Tracker, в денежном выражении она составляла немногим более $100 млрд в год — что-то около 5% российского ВВП. Без этой помощи у Украины не было шанса выстоять, но ее объем оставляет открытым вопрос: почему Путин не смог победить Украину, располагая в действительности гораздо бóльшими ресурсами?

Что касается первого аргумента, то вопрос о переходе к мобилизационной модели весьма остро стоял в конце 2022 и начале 2023 года. Ее пропагандировали пригожинские «военкоры», а сам Пригожин даже рисовал ее политический инструментарий («повесить Шойгу на Красной площади», как он предлагал в своем последнем интервью), призванный дисциплинировать недовольные таким сценарием элиты. Более того, Путин отчасти использовал ее элементы, продвигая образ «Пригожина и его кувалды» и объявив «частичную мобилизацию» осенью 2022 года. Но лишь до момента, когда в 2023 году стало ясно, что военная машина, строительство которой началось летом 2022-го, худо-бедно работает.

Содержательно основной аргумент, который был обращен к населению и российским элитам при переходе от блицкрига к войне на истощение, был прямо противоположен мобилизационному и повторял использованный на предыдущем этапе: «Вам это ничего не будет стоить». Модель войны на истощение с щадящим режимом мобилизации ресурсов была сознательным выбором Кремля, балансирующим между достижением военных целей и поддержанием стабильности и единства широкой путинской коалиции. И огромные ресурсы, которыми Кремль располагал, были разделены между двумя этими целями.

Инвестируя в 2022–2024 годах огромные деньги в программы импортозамещения и льготного кредитования, Путин компенсировал элитам потери, связанные с неудачей блицкрига и введением широких санкций, покупая таким образом их лояльность своей уже второй попытке захвата Украины. Для значительной части путинской коалиции аргумент звучал даже не как «Вам это ничего не будет стоить», а как «На этом еще можно неплохо заработать». И действительно, коалиция «зарабатывающих» в 2023–2025 годах простиралась от вдов контрактников и их армейских командиров, учившихся «трясти» своих разбогатевших подчиненных, до производителей оружия и разработчиков «отечественного» софта или «экосистемы „Сбера“». В то время как наиболее рьяные сторонники мобилизационной модели подверглись репрессиям.

В середине 2023 года Путин сделал вполне определенный выбор между «антикоррупционным патриотизмом» партии мобилизации и «коррумпированным патриотизмом», которому война на истощение была представлена в известной мере как «коммерческий проект». И этот выбор в общем соответствовал тем управленческим практикам, к которым он всегда был склонен, и вновь определялся скорее внутриполитическими, нежели чисто военными соображениями. В обоих случаях — и блицкрига, и войны на истощение — заниженная оценка издержек не столько отражала их предельные расчеты, сколько призвана была убедить население и элиты в рациональности решения, цели которого выглядели для них неясными или неубедительными. 

Ресурсное проклятие войны на истощение

Обе кампании Путин начинал с одной и той же исходной точки: убежденности в огромном преимуществе России в ресурсах — как материальных, так и живой силы. А главной стратегией в рамках второй кампании считалось их форсированное использование в целях продавливания украинской линии обороны. Артиллерия и планирующие бомбы сравнивали с землей укрепрайоны противника, а пехота штурмовала его позиции волна за волной, не считаясь с потерями. Основные инвестиции делались в те средства, которые мыслились как точки преимущества, — в снаряды и людей. В результате, например, только расходы на «живую силу», то есть на контрактную армию, по подсчетам Re: Russia, достигли в 2025 году примерно 2,5% ВВП (→ Re: Russia: Цена Донбасса).

Украинская сторона, напротив, с самого начала конфликта постоянно находилась в условиях экзистенциальной угрозы, с одной стороны, и критического дефицита ресурсов (людей и вооружений) — с другой. Это вынуждало ее делать ставку на инновационные технологии, компенсирующие традиционные ресурсы, и предоставлять воинским подразделениям максимум самостоятельности. Все это было следствием не сознательного институционального выбора, а предельной необходимости. Однако в результате сочетание сетевого технооптимизма и «партизанщины» (своего рода военного либертарианства) стало причиной существенного изменения самого характера войны, в частности — за счет стремительного развития ее дроновой составляющей, и в то же время сделало войну гораздо более дешевой на украинской стороне (→ CSIS: Ukrainian Innovation in a War of Attrition). Как отмечали многие аналитики, Россия продемонстрировала высокую адаптивность и достаточно быстро перенимала и масштабировала украинские инновации, но инициатива в изменении характера войны неизменно принадлежала Украине и диктовалась теми ограничениями, которые ее сковывали (→ ISW: Russian Drone Innovations).

В итоге «наращивание мускулов» в зонах своего преимущества оказалось для российской стороны своего рода ловушкой. Грег Уислер и Майкл Кофман в недавнем обстоятельном обзоре показывают, что после неудач 2022–2023 годов российское командование создало более 70 танковых, артиллерийских и пехотных полков, в результате размеры российской группировки в четыре раза превосходили силы первоначального вторжения. Однако к тому моменту, когда эта армия для классического сухопутного наступления была вполне сформирована, сочетание минных полей и дронов сделало прорывы больших соединений непропорционально затратными или даже практически невозможными. На стороне России, таким образом, цена войны, наоборот, пропорционально возрастала, поскольку традиционные ресурсы конвертировались в территориальные приобретения со все меньшей отдачей (→ Jones, McCabe: Russia’s Battlefield Woes in Ukraine).

В то же время, как проницательно отмечали в своих обзорах начала 2024 и 2025 года Джек Уотлинг и Ник Рейнольдс, в действительности стратегические цели Кремля не ограничивались захватом заявленных территорий, но оставались почти теми же, что и цели неудавшегося блицкрига. Москва рассчитывала в результате последовательного истощения мобилизационных возможностей украинской армии, политического ресурса украинского руководства и потоков западной помощи принудить Киев подписать вынужденное соглашение, ограничивающее его военный и политический суверенитет. Поэтому изнурительные бои со значительными потерями и незначительными территориальными приобретениями долгое время выглядели с точки зрения Москвы не свидетельством военной неудачи или тактического просчета, а реализацией более долгосрочного плана, который приведет к частичной капитуляции Украины и своего рода реваншу за сорванный блицкриг. С конца 2024 года эти надежды поддерживали также приход в Белый дом Дональда Трампа, прекращение американской помощи и переговорный процесс, который Москва рассчитывала использовать в своих целях. По этой причине скромные результаты наступления в 2024 году не привели к переосмыслению военной стратегии и собственных ресурсных возможностей и логика российского наступления на украинский «пояс крепостей» осталась неизменной.

Тем временем уже весной 2025 года военные аналитики склонялись к мнению, что российская тактика не работает: «стена дронов» создала «зону истощения», которая не позволяла войскам достичь линии соприкосновения, сохранив достаточные для прорыва ресурсы, а российское давление вдоль линии фронта выглядело уже не постоянным, как прежде, а фрагментированным, что давало ВСУ возможность, перераспределяя силы, адаптироваться к нему. В то же время, приостановив темпы российского наступления, Киев получил возможность развивать собственную «стратегию истощения», которая состояла в планомерном увеличении издержек России от ведения войны (→ Watling: Ukraine’s Hardest Winter). В первой половине 2026 года она превратилась уже в масштабное асимметричное воздушное контрнаступление, целью которого стала систематическая атака против российской инфраструктуры на нескольких направлениях.

Ход и развитие российско-украинского военного противостояния отчасти напоминают парадокс мягких и жестких бюджетных ограничений. Фирма с мягкими бюджетными ограничениями, имея стартовые преимущества, в итоге наращивает со временем издержки быстрее, чем производительность, в то время как фирма с жесткими ограничениями вынуждена искать резервы эффективности и на длинной дистанции выигрывает в конкуренции с первой. Российское руководство оказалось слишком сосредоточено на представлении о своих преимуществах и той стратегии, которая из них вытекала, а столкнувшись со снижением отдачи от прилагаемых усилий, стало возлагать надежды на геополитический инструментарий («фактор Трампа»). И в итоге пропустило момент, когда существенно изменились, с одной стороны, баланс факторов военного успеха, а с другой — экономическая конъюнктура, определявшая относительную стоимость ресурсов.

Два типа связи и критические преимущества

Более того, сосредоточенность на представлении о собственных преимуществах и традиционных факторах победы привела к существенным просчетам Москвы в развитии той части военной инфраструктуры, которая оказалась наиболее или даже критически важной в изменившихся условиях ведения войны. Россия столкнулась с реальным технологическим разрывом, который, похоже, она не в силах на короткой дистанции преодолеть и который во многом определяет эволюцию театра военных действий.

В марте 2026 года в разговоре по случаю Международного женского дня с офицером-связистом Ириной Годуновой Владимир Путин интересовался, как обстоят дела со связью на фронте, и заметил, что «использование тех видов связи, которые нами не контролируются, представляет опасность для личного состава». Путин искал поддержки уже принятому им и вызвавшему ожесточенную критику на фронте и среди z-блогеров решению о блокировке Telegram. Годунова назвала Telegram «вражеским видом связи» и согласилась, что «надо что-то… разработать свое» или «доработать» мессенджер «Макс». Из ее слов, таким образом, следовало, что, хотя Telegram и является «вражеским», альтернативы ему на данный момент на фронте нет. Но Путин лишь уточнил, хорошо ли работает военная спецсвязь, и, получив утвердительный ответ, завершил разговор. 

На самом деле эта беседа происходила вскоре после того, как российские войска в Украине оказались отрезаны от спутниковой связи Starlink, которой они широко пиратски пользовались с конца 2023 года для координации действий и связи с дронами. В то же время спецсвязь, которой особенно интересовался Путин, является преимущественно инструментом вертикального управления. По ней, как это хорошо известно людям путинского поколения, в советских фильмах о Великой Отечественной войне командир соединения обычно кричит начальнику батальона в трубку: «Приказываю взять высоту!» Таким образом, в разговоре речь шла о двух типах связи: горизонтальной, которую обеспечивали не упомянутый и отключенный Starlink и упомянутый, но частично запрещенный Путиным Telegram, и вертикальной спецсвязи, которая обеспечивает командную вертикаль. При этом беспокойство Путина по поводу внешнего контроля связи первого типа выглядело несколько неуместно, поскольку в действительности никакой российской системы ее обеспечения не существует. Разрабатываемая с середины 2010-х «Ростехом» ЕСУ ТЗ (единая система управления тактического звена) «Созвездие-М2» так и не была создана, хотя ее внедрение было запланировано сначала на 2019-й, а потом на предвоенный 2021 год. В конце концов это обстоятельство во многом и привело к формированию стихийной инфраструктуры горизонтальной связи на базе WhatsApp, Telegram и Starlink, отмечали эксперты.

При этом значение спутниковой связи Starlink российское руководство вполне осознавало уже в 2022 году, когда она появилась у украинской армии, и даже угрожало Илону Маску тем, что будет сбивать его спутники. В 2023 году угрозы прекратились, а Россия начала негласную закупку терминалов Starlink в «нейтральных» странах. Вероятно, в том числе по этой причине существовавшие еще с 2018 года проекты создания собственной низкоорбитальной широкополосной спутниковой связи не рассматривались в тот момент российским руководством как критический приоритет. По всей видимости, предполагалось, что цели военной кампании в любом случае будут достигнуты за счет традиционных ресурсных преимуществ раньше, чем такая система связи технически может быть развернута.

Лишь в конце 2024 года в рамках национального проекта «Экономика данных» появляется государственная программа создания спутниковой группировки с государственным финансированием и конкретным графиком развертывания. Согласно этому графику, в 2025 году должны были быть запущены 18 спутников, в 2026-м — 156, а к 2028 году — 318, что составляет штатный состав группировки с учетом замен. Фактически же первые 16 спутников были выведены на орбиты только в марте 2026 года (один из них утерян). В июле состоялся второй запуск, однако отсутствие информации о количестве спутников косвенно указывает на то, что их число, видимо, сильно отстает от плана. Так или иначе, появление российского аналога Starlink вряд ли возможно раньше 2028 года даже при достаточно оптимистических ожиданиях (→ Re: Russia: Разрыв с реальностью).

Между тем именно Starlink является сегодня критическим технологическим преимуществом, позволяющим Украине доминировать на театре мидлстрайков, то есть дроновых атак средней дальности. В то время как отключение российских терминалов Starlink произошло ровно в тот момент, когда российские дроны начали действовать на глубине до 80 км на украинской территории за линией фронта. И это не случайно: беспилотники постепенно превращают битву за тыл в решающее пространство сражения, на фоне которого значение линии соприкосновения все более размывается, а сама эта линия практически исчезает. Удары по тыловой логистике украинское командование считает своим приоритетом, который обозначит переход от чисто оборонительной войны к тактической, направленной на ослабление линии фронта противника. Наличие у Украины системы связи, обеспечивающей ей преимущество в этом сражении, стало, безусловно, результатом «помощи Запада», однако ее отсутствие у российской стороны является следствием не принципиального технологического отставания, а скорее практик внедрения сложных технологических новаций, превращающихся в бесконечный бюджетный «долгострой», и ошибками в осмыслении развития военных технологий.

Данная ошибка в свою очередь проистекала, во-первых, из убежденности в том, что традиционных преимуществ российской армии в ресурсах достаточно для достижения результата, и, во-вторых, из архаичного представления о критическом значении вертикальных типов военной связи, обеспечивающих управление войсками, и вторичном, некритическом значении связи, обеспечивающей горизонтальные координации. Такое представление вполне проявило себя в попытке запретить Telegram, невзирая на утверждения военных, что замены ему нет. Однако этот эпизод выглядит симптомом более общей системы взглядов, в рамках которой проблема низкоорбитальной широкополосной связи долгое время не являлась для российского командования приоритетной задачей.

В новой картине войны, таким образом, численность дроновой армии оказывается важнее, чем преимущество в живой силе, битва за тыл — чем огневая мощь на линии соприкосновения, а широкополосная спутниковая связь — чем наличие «Орешника». Четыре года назад Россия начинала конвенциональную с Украиной с позиций несомненного преимущества в тех средствах, которые считались ключевыми в ее успехе. И хотя в ходе неудачного блицкрига эти преимущества оказались в значительной степени бутафорскими, в течение следующих полутора лет Кремль сумел наладить их воспроизводство и масштабирование в достаточном объеме, чтобы обеспечить победу в войне на истощение. Однако сегодня российская армия и руководство обнаружили себя посреди войны принципиально иного типа, в которой значение этих преимуществ существенно девальвировано, в то время как на поле новых необходимых преимуществ позиции Москвы оказываются либо недостаточно убедительными, либо даже более слабыми, как например, в области связи, внедрения инноваций и тактической адаптации.