Режим гражданского милитаризма: истоки и условия системного конфликта между Путиным и армией

Феномен гражданского милитаризма

В настоящее время путинский режим вполне подпадает под определение милитаристского. В боевых действиях против Украины и производстве вооружений задействовано, по правдоподобным оценкам, около 5 млн человек (более 6% трудоспособного населения), на нужды обороны и безопасности приходится около 40% государственных расходов. Однако главным признаком и главным свойством такого режима является не формальная численность занятых в военной сфере, а гипертрофированная готовность режима дать военный ответ на любой серьезный вызов; основной формой существования милитаристского режима является ведение войны либо подготовка к ней (→ Vagts: A History of Militarism). Вторжение в Украину, которое последовало за ультиматумом, предъявленным Кремлем США и НАТО в 2021 году, — наглядный пример милитаристской логики, в рамках которой военная сила является не средством защиты и сдерживания, а инструментом достижения политических целей. 

Это, однако, вовсе не означает, что при таком режиме именно военные оказывают решающее или даже ключевое влияние на внешнюю и внутреннюю политику. Особенность путинского милитаристского режима заключается в том, что он создан и управляется гражданскими милитаристами, в большинстве своем, включая и самого Владимира Путина, — выходцами из ФСБ. Будучи силовиками по своей ментальности, они ни в коем случае не являются военными.

Важнейшее отличие гражданских милитаристов от военных состоит в содержании и форме ответа на вызовы. Профессиональные военные смотрят на подготовку к войне с точки зрения основ военной науки. Даже при иррациональности конечных целей они приучены прорабатывать вполне реальные планы ведения боевых действий и заранее накапливать силы и средства, необходимые для их реализации. Классический пример такого истинно милитаристского подхода — деятельность германского генерального штаба перед Первой мировой войной. Тогда был создан рассчитанный едва ли не до минут знаменитый «план Шлиффена», предполагавший победу в войне на два фронта. Вне зависимости от его изначальной реалистичности, промышленная, социальная и экономическая политика Второго рейха была подчинена подготовке к его реализации. 

Особенность гражданских милитаристов, как писал историк милитаризма, заключается в том, что они воспринимают, усваивают и считают основными прежде всего внешние черты военной культуры: клятвы, символы, традиции, обычаи и т.д. (→ Vagts: A History of Militarism). Но не обладают при этом пониманием внутренних механизмов функционирования вооруженных сил. В результате важнейшие решения, принимаемые гражданскими милитаристами, строятся на их собственных представлениях о гордости и национальном достоинстве, воплощением которых для них является милитаризм, а армия рассматривается как инструмент реализации этих представлений. 

Иллюстрацией такого подхода является начало так называемой специальной военной операции в 2022 году. Решение о вторжении было принято вовсе не исходя из расчета реальных сил и средств, а также реальных задач, которые могут быть выполнены вооруженными силами. Решение вытекало из представлений Владимира Путина о национальной гордости, его ощущений, что стремление Украины в том или ином виде стать членом евроатлантического сообщества подрывает роль России как «великой» или региональной державы.

Это противоречие между рациональным и метафизическим подходами к военному делу не могло не привести к серьезным противоречиям между Кремлем и военным истеблишментом, которые сегодня находят свое временное разрешение в репрессиях против окружения бывшего министра обороны и верхушки военной корпорации.

От идиллии до реформы: кризис мобилизационной армии

Почти все предвоенные двадцать лет путинского правления в отношениях президента и военного руководства царила показная идиллия. Путин, как и положено гражданскому милитаристу, с упоением участвовал во всех внешних проявлениях военной жизни: надевал всевозможные варианты придуманных для него мундиров, летал на боевых самолетах, погружался в морские глубины на подводных лодках, запускал стратегические ракеты во время учений. 

При этом до поры до времени руководству Министерства обороны удавалось убедить президента, что уменьшенная модель советской массовой мобилизационной армии является вполне работоспособной. Достаточно, уверяли генералы, обеспечить ее финансирование. И Путин выполнял свою часть контракта: военный бюджет уверенно рос (до начала войны) почти на 20% в год. Реальная цена этой фикции обнаружилась в ходе короткой войны с Грузией в 2008 году. Не функционировал практически ни один из базовых элементов массовой мобилизационной армии. Едва ли не половина танков и бронетранспортеров, находившихся на базах хранения, просто не дошли до грузинской границы, а офицеры, служившие в так называемых кадрированных дивизиях (то есть укомплектованных менее чем на 40%), отказывались командовать войсками, так как осознавали свою неспособность делать это. Обо всем этом в преддверии реформы и в качестве обоснования ее необходимости тогда достаточно откровенно писали СМИ — как военные (→ Шаманов: Необходимость реформ подтвердила война), так и центральные (→ Интерфакс: Военные новости-2008).

Выходом из кризиса стали реформы Анатолия Сердюкова, который расформировал кадрированные дивизии, решительно сократил количество частей и соединений в вооруженных силах и ликвидировал около 130 тыс. офицерских должностей. Фактически речь шла об отказе от массовой мобилизационной армии, вместо которой Путин получил около 30 боеготовых соединений, способных практически немедленно, без дополнительной «отмобилизации» приступить к выполнению приказа и одержать победу в краткосрочном локальном конфликте, который мог возникнуть по периметру российских границ. Более серьезные военные угрозы, которые казались тогда чисто гипотетическими, предполагалось сдерживать с помощью ядерных сил. Именно такой поход был прописан и в принятом в 2010 году варианте военной доктрины.

Путин при первой возможности воспользовался боеготовыми соединениями, отправив их сначала на захват Крыма, а потом на Донбасс (впрочем, уже при другом министре обороны). Как хорошо известно, присоединение Крыма обеспечило взрывной рост его популярности. Военные, обласканные президентом, также чувствовали себя замечательно. Они понимали, что наличие ядерных сил надежно гарантирует отсутствие прямой военной угрозы. Поэтому можно сконцентрироваться на организации все более зрелищных военных маневров, проведении все более помпезных парадов и написании все более цветистых докладов о том, что российская армия уже не вторая, а первая в мире. Для демонстрации успехов выдумывались показатели вроде мифического и не имеющего особого смысла «процента новой техники в войсках».

Увлеченный парадной стороной дела, верховный главнокомандующий предпочитал не вникать в детали. Он, к примеру, не задавался вопросом, почему ни один из видов военной техники, якобы не имеющих аналогов в других странах, вроде межконтинентальной ракеты «Сармат», истребителя пятого поколения Су-57 и танка «Армата» с «необитаемой» башней, не пошел в серийное производство.

Первый кризис: фиаско гражданского милитаризма

Главная беда военных состояла в том, что Путин поверил в их бравурные доклады и, как и следует классическому гражданскому милитаристу, решил, что его новая армия может все. Катастрофа случилась, когда, движимый этой уверенностью, он отдал приказ готовить вторжение в Украину и захват большой европейской страны. Руководители Генштаба прекрасно понимали, что после реформ Сердюкова у них нет для этого необходимого количества войск. Смысл этих реформ как раз и состоял в том, чтобы отказаться от советской военной задачи фронтальной войны с силами НАТО и от такой армии, перед которой может быть поставлена подобная задача. Однако сказать об этом президенту, который находится в плену своих представлений, было невозможно. В результате, как это нередко случается в автократиях, руководствуясь чувством самосохранения, военные сделали вид, что поверили докладам ФСБ про то, что украинцы встретят российские войска хлебом-солью и цветами. Другого выбора у них фактически не было. Спланировать военную операцию под поставленную задачу было невозможно.

В результате, вопреки принципам рационального планирования и в условиях очевидного недостатка в количестве войск, российскую армию отправили захватывать Украину, даже не определив направления главного удара (войска двигались по четырем равнозначным направлениям). В первом эшелоне вторжения шли отряды Росгвардии без тяжелого вооружения и прикрытия авиацией и ПВО: они должны были не воевать, а принимать капитуляцию. 

По этой же причине система руководства «специальной военной операцией» до начала 2023 года представляла собой череду импровизаций. В момент вторжения объединенного командования не было вовсе. Операцией руководили командующие четырех военных округов, из войск которых формировались наступающие группировки. Эти группировки и приданные им авиационные соединения фактически действовали автономно. В апреле 2022 года зарубежные источники сообщили, что главнокомандующим назначен генерал Александр Дворников, но официальных заявлений об этом не было. Лишь в октябре, через семь месяцев после начала войны, командующим официально был назначен Сергей Суровикин, который продержался в должности менее 100 дней. Долгое время было неясно, какой орган осуществляет планирование боевых действий. Как следовало из официального сообщения, в декабре 2022 года Путин посетил некий «объединенный штаб родов войск, задействованных в СВО», из названия которого следовало, что единого руководства операцией не существовало.

Таким образом, вооруженные силы не были готовы к решению поставленной задачи, а руководство армии не рискнуло (или не сумело) предупредить ошибочные решения верховного главнокомандующего. Налицо был первый кризис во взаимоотношениях Путина и военных. 

Второй кризис: расщепление единоначалия и его последствия

Генералы, которые ненавидели сердюковские реформы, предложили Путину те единственные решения, которые были им известны. А именно — возвращение к концепции массовой мобилизационной армии. В сентябре 2022 года была объявлена «частичная» мобилизация, что позволило стабилизировать ситуацию на фронте. Затем, вернувшись к советской концепции «глубокой обороны», спешно построили оборонительную «линию Суровикина», которая дала возможность выдержать украинское контрнаступление 2023 года.

Однако повторить советский мобилизационный опыт было невозможно: объявление о мобилизации выгнало из страны сотни тысяч молодых людей, показав, что принуждение не срабатывает. Чтобы обеспечить постоянное пополнение войск живой силой, пригодился опыт Первой мировой войны, когда царское правительство выплачивало немалые деньги семьям мобилизованных (→ Пушкарева, Щербинин: Организация призрения семей нижних чинов в годы Первой мировой войны), и опыт частных военных компаний (ЧВК), который уже имелся. Другой важнейшей инновацией стала мобилизация заключенных, которой занимался курировавший ранее ЧВК и вербовку «добровольцев» для войны на Донбассе Евгений Пригожин. Здесь сложились своеобразные рыночные отношения: Пригожин получал гигантские средства на содержание своего уголовного воинства, при этом формирования его ЧВК «Вагнер», хоть и снабжались военным ведомством, не подчинялись командованию вооруженных сил. Фактически Путин отказался от принципа единоначалия (что опять-таки характерно для гражданского милитаризма), и это создало условия для второго кризиса в его отношениях с военными.

Руководство Министерства обороны быстро осознало преимущества использования заключенных на поле боя и опасность формирования альтернативной военной корпорации. С февраля 2023 года оно само приступило к набору заключенных, запретив это делать Пригожину. Личный состав ЧВК «Вагнер», который нес огромные потери, стал стремительно сокращаться, а за этим последовало резкое уменьшение объема финансовых средств, поступавших Пригожину. Так начался его открытый конфликт с руководством Министерства, за которым Кремль наблюдал в полной растерянности. Пригожин, у которого не было ни воинского звания, ни государственной должности, командовал подразделениями наемников, игнорируя приказ Шойгу о подчинении «добровольческих формирований» армейскому командованию.

Более того, он демонстрировал, что высокопоставленные российские генералы, как отставные, так и действующие, находятся именно в его оперативном подчинении. За снабжение «Вагнера», по его словам, отвечал Суровикин, бывший в тот момент заместителем командующего российской группировкой войск, а генерал-полковник Михаил Мизинцев после того, как был снят с должности заместителя министра обороны, стал заместителем Пригожина. Иными словами, для своей армии Пригожин формировал альтернативное командование с участием заметных в военной среде фигур. Пример Мизинцева, разумеется, был оценен офицерским корпусом, который осознал, что в случае конфликта с командованием у него теперь есть альтернатива — возможность предложить свои услуги конкурирующей военной корпорации. И это грозило подрывом всей армейской субординации. 

Как известно, противостояние Пригожина и Министерства обороны вылилось в вооруженный мятеж: 22–23 июня подразделения «Вагнера» двинулись на Москву. Вне зависимости от своих реальных целей, мятеж в каком-то смысле открыл ящик Пандоры, показав военным путь прямого вмешательства во внутреннюю политику. За последние сто лет российская армия трижды оказывалась втянута во внутриполитические противостояния. Первые два эпизода — это арест Лаврентия Берии в 1953 году и поддержка Никиты Хрущева при попытке его смещения «антипартийной группировкой» в 1957-м. (Стоит отметить, что поддержка, оказанная армией и лично маршалом Георгием Жуковым Хрущеву, во многом была связана с враждебностью армейской корпорации системе НКВД–МГБ, которую Хрущев стремился «поставить под партийный контроль».) В третьем эпизоде — путче 1991 года — отказ армии участвовать в подавлении гражданского сопротивления предопределил окончательное поражение ГКЧП. Этот эпизод демонстрирует, как попытка непопулярных и не располагающих легитимностью политиков использовать армию может обернуться против них.

В любом случае мятеж Пригожина ясно продемонстрировал уязвимость политического руководства перед лицом прямого выступления военных, имеющих «свежий» опыт ведения боевых действий в различных, в том числе городских условиях. Важно также подчеркнуть, что мятеж не был подавлен. Он был остановлен Пригожиным и руководством ЧВК, которые, несмотря на, казалось бы, достигнутый компромисс, были впоследствии убиты в подстроенной авиакатастрофе. Расправа состоялась, но никакого подтверждения того, что гражданские милитаристы способны противостоять военному мятежу, если его лидеры не отступят сами, нет.

«Чистки» и призрак военной оппозиции

В авторитарном государстве, ведущем войну, должность главы оборонного ведомства, который в нормальных условиях призван проецировать политические взгляды высшего руководства в форматы военной политики и претворять ее в жизнь, становится излишней. В условиях войны военная политика становится центральным элементом государственной жизни, и политический лидер, актуализируя свою функцию верховного главнокомандующего, фактически сам руководит военными действиями через Генеральный штаб. Передаточное звено в виде министра обороны оказывается излишним. Неслучайно в течение всей Великой отечественной войны Сталин сам числился наркомом обороны. Приказы и директивы войска получали через Ставку верховного главнокомандующего.

Похоже, что так же выглядит система военного управления сегодня. Путин сам ставит военно-политические задачи — непосредственно перед Генштабом. В этих условиях бывший министр чрезвычайных ситуаций Сергей Шойгу с его опереточными погонами оказался лишним звеном управления. (Опытный администратор и искушенный царедворец, Шойгу искал для себя другую ипостась: примерял китель сталинского «железного» наркома по вооружениям, разъезжая по военным заводам и устраивая разносы их руководству под телекамеры, — но это не сработало.) 

Увольнение Шойгу открыло дорогу «чистке» в военном ведомстве. Помимо Руслана Цаликова были арестованы заместители министра Тимур Иванов, генералы армии Дмитрий Булгаков и Павел Попов, генерал-лейтенант Вадим Шамарин — заместитель начальника Генерального штаба, начальник Главного управления связи вооруженных сил, генерал-лейтенант Юрий Кузнецов — начальник Главного управления кадров военного ведомства, а также генерал-майор Иван Попов — бывший командующий 58-й армией. Количество арестованных военных и гражданских чиновников минобороны перевалило за дюжину. Причем, под каток попали как члены «команды Шойгу», пришедшие с ним в ведомство, так и исконные представители армейской корпорации.

Объяснение этих репрессий стремлением Кремля бороться с коррупцией в военном ведомстве лежит на поверхности, но не выдерживает критики. Не только минобороны, но и вооруженные силы в целом снизу доверху пронизаны коррупционными отношениями; в рамках сложившейся системы, после достижения определенной, относительно скромной должности, вроде командира отдельного батальона, офицер неизбежно вовлекается в такие отношения, взятки и откаты становятся его образом жизни. В условиях войны, когда государство тратит на армию в разы больше, чем раньше, соответственно выросли и масштабы этого «теневого оборота». Но содержание предъявляемых фигурантам обвинений не более, чем вершина айсберга, и по своей сути никак не затрагивают эту систему взаимоотношений.

Не выглядит вполне удовлетворительным и объяснение, что «чистки» призваны возложить на их жертв ответственность за военные поражения. За последние два года, когда минобороны возглавляет команда Белоусова, российская армия также не одержала значимых военных побед. А начальник генерального штаба Валерий Герасимов и его ближайшие подчиненные, непосредственно занимающиеся планированием и проведением военных операций, остаются на своих постах. Хотя это скорее они, а не «хозяйственники» из окружения Шойгу несут основную ответственность за провалы 2022 года и отсутствие результата наступлений 2024–2025 годов. Военные это тоже прекрасно понимают.

Скорее «чистки» следует рассматривать как продолжение тех кризисов в отношениях военной корпорации и «гражданских милитаристов», о которых речь шла выше. Иными словами, подлинной причиной репрессий является страх Кремля перед возможной военной оппозицией. Следующим Пригожиным может оказаться уже не бывший уголовник, а популярный в армии генерал, тем более что воюющая сегодня в Украине армия скорее похожа на ЧВК, чем, например, на советскую регулярную армию. Очень показателен в этом смысле случай командующего 58-й армией Ивана Попова. Репрессии на него обрушились после того как генерал, вступив в прямой конфликт с начальником генерального штаба Герасимовым, обратился к своим подчиненным, изложив им причины конфликта и назвав их в своем обращении «мои гладиаторы» (позывной Попова — «Спартак»). Историческая проекция была слишком очевидной. За что Попов и поплатился карьерой, воинским званием и свободой.

Идейное и социальное измерения недовольства

Очевидно, что не только Путин может испытывать раздражение и страх в отношении военных. Те, со своей стороны, скорее всего ощущают не меньшее раздражение. Разумеется, публично они не скупятся на выражение лояльности верховному главнокомандующему. Но в некоторых образцах сугубо военной официозной аналитики можно «вычитать» то, как в армии понимают и интерпретируют события затяжной войны с Украиной и их причины. При всей внутренней цензуре и страхе начальства «внутренние» военные эксперты ощущают потребность как-то объяснить, почему российская армия вот уже четыре года не может одержать победу над заведомо более слабым противником.

В некоторых случаях для безопасности в качестве адресата критики избрана «военная наука», которая, якобы, оказалась не способна предсказать не только характер войны, приобретшей форму позиционного тупика, но и возможность объединения стран Запада в «антироссийскую военную коалицию» (→ Вестник Академии военных наук: Два года специальной военной операции). С одной стороны, такое «предвидение» в малой степени относится к компетенции «военной науки» — скорее к сфере политического планирования, с другой — этот пассаж следует «читать» в контексте хорошо известного в армии факта, что решение о начале операции принимали не военные — оно было навязано им сверху. А автор журнала «Военная мысль», намеренно обезличивая критику, пишет, что «сведения о морально-психологическом состоянии личного состава вооруженных сил Украины оказались некорректными. Предполагаемые ожидания неготовности их к вооруженному сопротивлению и массовой сдачи в плен не оправдались» (→ Военная мысль: Основные направления совершенствования военно-политической работы при подготовке операций). Очевидно, что в военной среде есть свои ответы на вопрос, кто виноват в неудачах войны, и в случае следующего кризиса эти виновники могут быть названы.

В ходе российского-украинского конфликта армия понесла не только серьезные фактические потери (разгром элитных частей, гибель ряда генералов), но и имиджевые. Причинами этих потерь, с точки зрения армии, являются решения «гражданских милитаристов», но в глазах общества ответственность за них может быть возложена на саму армию. И это не может не вызывать раздражения армейской корпорации.

Однако в отношениях Путина и армии назревает еще одна системная проблема, внешне не связанная с идущей войной. Это проблема, с которой неизбежно сталкивается любой авторитарный режим, — проблема смены поколений. Поскольку высший правитель остается у власти неограниченное время, то же касается и его ближайших сотрудников. Именно поэтому Путин подписал указ о том, что срок службы генералов армии может продлеваться на любой период по решению президента, а генерал-полковники могут служить до достижения 70 лет. Но такая схема решительно не подходит для военной службы, где обновление иерархии, получение званий и должностей жестко привязано к возрастным ограничениям. Любая армия нуждается в ясных правилах. Когда же высшая власть, которая ответственна за поддержание неизменного характера вещей, сама их нарушает, это вызывает сильное раздражение. 

В свою очередь у Путина есть все основания опасаться прихода на высшие командные должности следующего поколения командиров, становление которых пришлось на 90-е годы, когда советская армия разлагалась. Сегодня эти командиры получили опыт неоправданной агрессивной войны, к тому же коммерциализированной и неуспешной. У них, воспитанных в атмосфере постоянной лжи и показухи, ослаблены корпоративные этические принципы. Кроме того, они внимательно наблюдали за опытом пригожинской параллельной армии и последующего мятежа, который расширил их понимание специфики взаимоотношений военных и политической власти.

В то же время затяжная российско-украинская война, похоже, окончательно приняла позиционный характер. А как свидетельствует история классической позиционной войны — Первой мировой, решающие события в этом случае происходят вовсе не на поле боя. В царской России именно генералы, потребовавшие от Николая II отречься от престола, дали толчок к началу революции. Безусловно, сегодня взаимоотношения Путина и военной элиты нисколько не указывают на вероятность подобного кризиса. Однако эти взаимоотношения очень далеки от идиллических и ставят перед обеими сторонами острые вопросы собственного политического выживания.