Индекс репрессивности Re: Russia: уровень репрессивности режима демонстрирует в 2025 году даже более резкий рост, чем это наблюдалось в начале войны

Как измерить репрессии?

Репрессии давно стали постоянным фоном российских политических новостей и одной из главных опор политического режима. Если представить себе, что политические репрессии будут с завтрашнего дня прекращены, политическая ситуация в России начнет стремительно меняться. При этом, однако, у нас до сих пор нет инструмента, позволяющего достоверно оценить масштаб и общую динамику репрессий: становится ли их больше или меньше, как меняется или не меняется их профиль? Между тем именно эти показатели являются важнейшим индикатором самочувствия и вектора эволюции авторитарного режима.

Оценка масштабов и динамики репрессий в автократиях — системная проблема. Достоверной статистики, позволяющей сопоставлять по этому параметру различные авторитарные режимы, не существует, и это значительно затрудняет сравнительное изучение диктатур. Очень разными оказываются как дизайн и практики репрессий, так и степень их публичности и верифицируемости. Авторитарный режим, как правило, балансирует между двумя противоречивыми задачами — скрывать репрессии и демонстрировать их. Демонстрация репрессий носит обучающий характер: граждане должны знать, за что последует наказание. В то же время демонстрация слишком широкого их размаха сообщит гражданам, что режим не пользуется столь широкой поддержкой, как утверждает, и, наоборот, встречает сопротивление, преследуя за него «обычных людей, как мы». Поэтому автократии озабочены созданием специфической двусмысленности в дизайне репрессий, который делает их хорошо видимыми для одной части общества и как бы незаметными для другой.

Вместе с тем одно из свойств сегодняшней России как «атипичной диктатуры» (→ Трейсман: Где-то между Мавританией и Португалией) состоит в том, что документированность государственных репрессий и информированность общества о них находятся на очень высоком уровне. Этим занимаются такие мощные институции, как «Медиазона» и ОВД-Инфо, имеющие большую медиааудиторию, общество «Мемориал» и целый ряд других сильных проектов и организаций («Первый отдел», Центр «Сова» и др.). Информации о репрессиях очень много, она составляет значительную часть повестки оппозиционного и независимого информационного поля. В результате возникает специфический эффект: в представлении образованной и интересующейся политикой части общества репрессии в России выглядят даже более масштабными, чем они есть на самом деле. Впрочем, ключевым как раз и является вопрос — а что такое «на самом деле»?

Данные о политических репрессиях в России агрегируются несколькими проектами и институциями. «Мемориал» ведет список политзаключенных. Но это скорее правовая процедура, чем информационный мониторинг: правозащитники рассматривают конкретные кейсы, по определенным параметрам проверяют их на наличие политического преследования и затем вносят конкретных фигурантов в реестр политзаключенных. Однако при таком порядке и достаточно массовом на сегодня конвейере политических преследований в этот реестр попадает ограниченное число случаев: сейчас в списке «Мемориала» 689 человек (без преследуемых за религию), и эта цифра явно не дает представления о полном масштабе преследований.

Проект ОВД-Инфо также ведет статистику «преследований по политическим мотивам». По смыслу это почти то же самое, но процедура значительно упрощена: авторы проекта фиксируют признаки наличия политического мотива. Это также «ручной сбор» по открытым и любым доступным источникам, в том числе по данным других правозащитных проектов. «Точкой входа» является, как правило, факт заведения уголовного дела (более подробно — в описании методологии ОВД-Инфо). Даже если оно не дойдет до суда, факт давления налицо.

База данных ОВД-Инфо, которая ведется с 2012 года, очень информативна и полна. На начало ноября 2025 года в ней более 6100 записей. Согласно ее данным, в настоящий момент в России подвергаются политически мотивированным преследованиям 4100 человек (находятся на одной из стадий от заведения уголовного дела до окончания срока наказания), из них почти половина — 1830 — находятся в заключении. База дает представление о динамике преследований. Как видно на графике 1, число их начало ощутимо расти во второй половине 2010-х годов, увеличившись со 120 в год в 2013–2014 годах до примерно 400 в год в 2019–2020-м. В первый год войны число фиксируемых проектом преследований подскочило на 60% к 2021 году, а в 2023 и 2024 годах начало чуть снижаться по отношению к этому пику — на 5 и 8% соответственно. Данные 2025 года пока не стоит принимать в расчет — они будут еще «добираться» и число репрессивных кейсов существенно увеличится.

График 1. Политически мотивированные преследования, по данным ОВД-Инфо, 2012–2025

Однако это лишь один статистический срез, который является результатом «ручного сбора», несвободного от пропусков и ошибок. Кроме того, в последние годы сотрудники ОВД-Инфо сталкиваются с еще одной системной проблемой. Если раньше, в период низкой репрессивности, публичность могла помочь фигуранту преследования за счет большего внимания общественности к его делу, то теперь российское правоприменение работает как карательная система и, в частности, проявляет бóльшую жестокость к тем фигурантам, дела которых становятся более публичными. Поэтому фигуранты преследований и их адвокаты часто стремятся, чтобы информация о деле не проникла в публичную сферу.

При всей значимости базы ОВД-Инфо необходим еще один инструмент, который — в совокупности с ней — мог бы дать более объемную картину масштаба и динамики репрессий. Таким инструментом, на наш взгляд, являются данные судебной статистики, то есть данные о числе вынесенных приговоров, которые публикует Судебный департамент при Верховном суде по итогам каждого полугодия, по определенному кругу политически чувствительных статей Уголовного кодекса.

«Репрессивная корзина» судебной статистики

В настоящий момент политические репрессии в России являются систематическими и в значительной степени институализированными — это значит, что существует достаточно устойчивый набор статей УК, которые используются в этих целях и по которым существует «накатанная» судебная практика, позволяющая масштабировать репрессии. Некоторые из этих статей являются чисто «политическими» — как например, направленные против антивоенных высказываний статьи о «дискредитации» вооруженных сил и распространении «заведомо ложной» информации о них (ст. 207.3, 280.3). К этой группе можно отнести также статьи, криминализующие разного рода «призывы», — к подрыву территориальной целостности, государственной безопасности, экстремизму (ст. 280, 280.1, 280.4). Во всех этих случаях объектом преследования является «словопреступление», то есть криминализуется публично высказанная позиция.

К этому же пулу «политических» статей относятся статья о вандализме, совершенном на почве «идеологической ненависти» (ст. 214, ч.2), статья о реабилитации нацизма (ст. 354.1; обзор того, как она используется в репрессивной практике, → ОВД-Инфо: Необыкновенный фашизм). Наконец, сюда относятся статьи УК за неисполнение обязанностей «иноагента» (ст. 330.1) и за связи с организациями, объявленными или считающимися российским режимом «нежелательными» (ст. 284.1, 330.3).

Однако еще чаще российский авторитаризм использует для политического преследования метод расширительного, умышленно ложного толкования криминальных понятий. Это тактика «репрессивного популизма», когда словам и действиям своих оппонентов режим пытается приписать в глазах обывателя общественную опасность, которой они в действительности не несут (→ Rogov: The art of coercion). Наиболее ярким примером здесь является так называемое антиэкстремистское законодательство (ст. 282, 282.1, 282.2, 282.3, 282.4). Согласно базе ОВД-Инфо, эти статьи были использованы для политических преследований в 142 случаях в 2022 году (16% всех преследований), в 209 — в 2023-м (26%) и в 128 — в 2024-м (17%). Начав когда-то с преследования с их помощью праворадикальных, националистических групп, российские власти к концу 2010-х годов превратили антиэкстремистские статьи в инструмент борьбы с оппозиционными высказываниями и деятельностью как таковыми, а также со стигматизируемыми режимом ценностными и социальными установками. В этой логике в 2021 году «экстремистской» была объявлена деятельность Фонда по борьбе с коррупцией, а в 2023 году — деятельность несуществующего «международного движения ЛГБТ». По данным Human Rights Watch, в 2024 — первой половине 2025 года уголовные обвинения в принадлежности к «движению» получили не менее чем 20 человек.

В рамках той же стратегии репрессивного популизма «массовыми беспорядками» именуются на языке репрессивной юстиции не санкционированные властями митинги и сходы, то есть попытки граждан реализовать свое право на свободу собраний (ст. 212, 212.1).

Чуть сложнее ситуация с «террористическими» статьями. В начале 2000-х Россия была страной высокой террористической активности, которая являлась преимущественно эхом чеченских войн. По сведениям Международной базы данных по терроризму, в 2000–2005 годах от терактов ежегодно в России погибало около 600 человек. Затем этот показатель неуклонно снижался и ко второй половине 2010-х годов находился уже на минимальном уровне. При этом в 2005 году по трем составам «террористической» статьи (ст. 205, ч. 1–3) было осуждено 28 человек, в 2010-м уже по семи составам — 10, в 2015-м по 14 составам — 69, в 2020-м по 16 составам — 471, а в 2024-м по ним же осуждено 868 человек. Резиновый бренд «терроризма» стал репрессивным инструментом массового применения.

На протяжении 2010-х основной поток осужденных по «террористическим» статьям составляли мусульмане, а основным доказательством вины являлась «принадлежность к террористической организации». Причем террористическими считались не организации, совершившие террористические акты, а организации, признанные «террористическими» российскими властями. В годы войны понятие «терроризм» стало применяться к украинским военнослужащим и заодно к проявлениям сочувствия к ним. А в последнее время его начали примерять к оппозиционным и гражданским группам и организациям. В результате в круг обвиняемых в терроризме попадают теперь чемпион мира по шахматам и оппозиционер Гарри Каспаров, живущий в США, политолог Екатерина Шульман и другие общественные деятели, участвующие в «Антивоенном комитете», а также весь Фонд по борьбе с коррупцией (подробнее о том, как используются в репрессивной практике «террористические» статьи, → обзор Amnesty International; Re: Russia: Индустрия фиктивного антитеррора; Первый отдел: Пять приговоров каждый день).

Наряду с упомянутыми выше, к корзине «репрессивных» статей УК следует также сегодня отнести шпионские и диверсионные составы (ст. 275, 275.1, 276, 276.1, 281, 281.1, 281.2, 281.3, 281.4). Что касается первой категории, то число дел по ним также экспоненциально растет, информация по делам засекречена, а судебные заседания проходят почти всегда в закрытом режиме. Все это не позволяет оценить состоятельность обвинения, но просачивающиеся порой сведения, как правило, заставляют в нем усомниться.

Сотрудничающий с «Первым отделом» аналитик Кирилл Парубец выявил 1000 случаев обвинения по «шпионским» статьям 275, 275.1 и 276 в период с 1997 по 2024 год, из которых 792 пришлись на время войны. То есть каждые 10 дней войны за вычетом праздников и выходных заводилось 11 дел по обвинениям в измене родине, «конфиденциальном сотрудничестве» и шпионаже — эти составы, таким образом, превратились в еще один массовый репрессивный поток. При этом исследователь пришел к выводу, что Судебный департамент сознательно занижает число дел по этим статьям в своей статистике (в ней за 2022–2024 годы отражены 256 приговоров). Значительный поток таких дел связан со стремлением карать содействие и даже сочувствие украинской стороне, а массовое применение «шпионских» статей формирует «сталинский» паттерн репрессивности, нагнетающий общественный страх, и свидетельствует о корпоративной заинтересованности спецслужб в высоких показателях раскрываемости подобного рода «преступлений».

Наконец, дела по «диверсионным» статьям (ст. 281, 281.1, 281.2, 281.3) также входят в «корзину репрессивности», поскольку, как показывают аналитики «Первого отдела», их рост связан с переквалификацией некоторых деяний (например, поджоги военкоматов) из «порчи имущества» в теракты или диверсии (→ Первый отдел: Как работают «террористические» статьи в современной России; Первый отдел: Диверсии и теракты). Иными словами, люди, осужденные по «диверсионным» статьям, в большинстве совершали противоправные деяния, однако суровость наказания за поджоги дверей военкоматов или релейных шкафов на железнодорожных путях связана не с фактической их опасностью, а с задачей устрашения, которую выполняют шокирующе жестокие приговоры.

Широкое использование террористических, шпионских и диверсионных составов преступления призвано сформировать у обывателя ощущение военного времени, инфильтрации окружающего мира «врагами» и легитимировать высокую репрессивность государства и жестокость наказаний. Огромные сроки заключения по этим статьям — от 10 до 20 лет и больше — становятся информационной обыденностью, нормализуют их суровость, и в результате приговоры к пяти-семи годам тюрьмы за пост в соцсетях уже выглядят не столь обескураживающе. В этом отношении расширение практики применения этих статей является важным структурным элементом политики высокой репрессивности — несмотря на то что часть таких дел может быть связана с реальным событием преступления. Стратегия «репрессивного популизма» в значительной степени и состоит в том, чтобы создавать единую «серую зону» из реальных и вымышленных преступлений.

Индекс репрессивности и его смысл

Всего в нашу «репрессивную корзину» вошло 33 статьи УК (детальный список см. в таблице С в приложении), которые могут быть распределены по шести тематическим категориям: 1) шпионаж, измена родине, диверсия; 2) терроризм; 3) призывы к терроризму; 4) антивоенные высказывания; 5) экстремизм; 6) прочие «политические» статьи. Статья об оправдании и пропаганде терроризма (ст. 205.2) выделяется нами в отдельную категорию, поскольку содержательно является еще одним вариантом «преследования за слова», схожим с некоторыми «экстремистскими» и «политическими» статьями. Ее особый статус и особая роль проявляются, в частности, и в том, что практика наказаний по этой статье существенно отличается от практики по другим «террористическим» статьям.

Динамику приговоров по этой корзине статей УК, по нашему мнению, и следует рассматривать как индекс репрессивности, указывающий на склонность режима расширять давление на общество посредством устрашения. В отличие от базы данных ОВД-Инфо, основанной на «ручном сборе» и оценке конкретных кейсов, данные по вынесенным приговорам «репрессивной корзины» дают нам статистически относительно достоверный, но исключительно категориальный срез. То есть мы не можем утверждать, что число осужденных по этим приговорам — это число преследуемых по политическим мотивам. Индекс измеряет не количество репрессий, а уровень репрессивности.

Релевантность корзины подтверждается проверкой по базе преследований ОВД-Инфо. На вошедшие в корзину статьи УК пришлось 77% случаев политически мотивированных преследований, зафиксированных базой в 2022 году, и 89% случаев, зафиксированных в 2023-м и 2024-м. Столь масштабное пересечение и перечисленные выше обстоятельства указывают, что, хотя среди осужденных по выбранным статьям могут находиться причастные к террористической деятельности, диверсиям или шпионажу, данные статьи являются в то же время преимущественно политическим инструментом. На это же указывает их непрекращающееся донастраивание: обозначенный круг статей остается предметом постоянного творчества законодателей — сюда добавляются все новые составы, уточняются обстоятельства и ужесточаются сроки наказания.

Подробные данные по динамике приговоров по этой корзине и ее тематическим категориям с 2021-го по первую половину 2025 года представлены в таблице A в приложении. В этой статистике учитывается число осужденных по основной статье. Нас интересует не то, сколько раз статья была применена в целом, а сколько раз она выступила инструментом репрессирования. Кроме того, как показывают статистические наблюдения, при использовании тех или иных статей корзины для дополнительной квалификации в качестве основной выступают статьи из той же корзины.

Всего по выделенному нами пулу статей УК было осуждено 1120 человек в 2021 году, 1514 — в 2022-м, 1621 — в 2023-м, 2120 — в 2024-м. В первой половине 2025-го было осуждено 1611 человек — практически столько же, сколько за весь 2023 год. 

Динамика репрессивности в годы войны

Первый и самый важный на данный момент результат, который дает нам анализ уровня репрессивности, то есть судебной статистики по «репрессивной корзине», состоит в том, что, вопреки данным ОВД-Инфо, индекс репрессивности рос на протяжении всех трех лет войны и — что особенно тревожно — сделал резкий рывок вверх во второй половине 2024-го и первой половине 2025 года.

На первом году войны прирост приговоров составил 35% к 2021 году, в 2023-м прирост был незначительным — 7% к предыдущему году (см. график 2). Во второй половине 2023-го — начале 2024 года, судя по динамике приговоров, наблюдалась относительная стабилизация уровня репрессивности. Однако во второй половине 2024-го общее число приговоров выросло почти на 40% к предыдущему полугодию, а в первой половине 2025 года — еще на 30% к концу 2024-го. В итоге в годовом выражении общее число приговоров по корзине в первой половине 2025 года выросло почти на 80% к первому полугодию 2024-го. Этот скачок существенно превышает скачок репрессивности, наблюдавшийся в первый год войны.

График 2. Динамика приговоров по категориям обвинений, 2021–2025

Таблица 1. Значение и динамика индекса репрессивности и его составляющих, 2021–2025

Как видно из таблицы 1, в 2022 году рост приговоров по репрессивной корзине обеспечил пул «антиэкстремистских» статей (рост на 40% — с 448 до 630 человек), что отражало в определенной мере завершение процессов преследования, запущенных еще в 2021 году, а также приговоров за призывы к терроризму или оправдание терроризма (с 199 до 274 приговоров). В то же время появились первые 16 осужденных по новым «антивоенным» статьям (ст. 207.3 и 280.3), а также выросло вдвое и более в сравнении с 2021 годом число осужденных за «массовые беспорядки» (88 человек) и вандализм по идеологическим мотивам (74 человек). 

В 2023 году общее число приговоров «репрессивной корзины» выросло лишь на сто с небольшим единиц. Вполне развернулись преследования за антивоенные высказывания (105 приговоров) и начался рост в кусте обвинений «госизмена — шпионаж — диверсия». Продолжился умеренный рост числа приговоров по «террористическим» статьям, в то же время интенсивность правоприменения по «экстремистскому пулу» и собственно «политическим» статьям демонстрировала снижение (в особенности обвинения в призывах к экстремизму и участию в массовых беспорядках). Наконец, в 2024 году (со смещением ко второй половине) начинается мощный прирост почти по всем категориям. Четырехкратно (с 60 до 240) увеличивается число приговоров по группе обвинений «госизмена — шпионаж — диверсия», в полтора раза — за пропаганду и оправдание терроризма, до 145 вырастает число приговоров за антивоенные высказывания (в 1,4 раза) и стабильно на 20% растут обвинения по экстремистским составам.

В первой половине 2025 года этот тренд продолжился. Вновь более чем в два раза (к первой половине 2024 года) выросло число осужденных по «сталинскому» шпионско-диверсионному пулу. После относительной стабилизации в 2023-м — начале 2024-го вновь двукратно рванули террористические статьи, причем число осужденных за теракт выросло почти в восемь раз — с 27 до 210 человек (это как раз связано с переквалификацией в теракты поджогов военкоматов и релейных шкафов).

Вновь в полтора раза, со 167 до 243, выросло число приговоров по оправданию терроризма (это, как правило, приговоры за сочувствие ранее осужденным по «террористическим» статьям или украинской стороне). И более чем в полтора раза — с 220 до 363 — выросло число приговоров за экстремистскую деятельность, то есть не по основной «экстремистской» статье 280, а по вариациям статьи 282. «Медиазона» установила существование в 2025 году более 100 дел, связанных с донатами ФБК после признания фонда экстремистской организацией, из которых по 79 уже вынесены приговоры. Этот пул составил, по всей видимости, основную часть прироста таких приговоров, однако цифра Судебного департамента, возможно, указывает на то, что подобных дел и приговоров по ним было больше.

Наконец, в три с половиной раза по сравнению с началом 2024 года выросло число приговоров по «политическим» статьям. Число приговоров за неисполнение обязанностей «иноагента» и участие в «нежелательных» организациях выросло с двух до 33, вдвое — число судов по «реабилитации нацизма», но главный прирост дала статья о массовых беспорядках. Основной вклад в рост числа приговоров по этой статье — с 12 в первой половине 2024 года до 121 в первой половине 2025-го — внесли суды по «Баймакскому делу» по следам массовых протестов в Башкортостане в январе 2024 года (наиболее полное описание дела → Мемориал: Баймакское дело; ОВД-Инфо: Баймак, год спустя).

Интегрированный индекс репрессивности

Впрочем, динамика репрессивности определяется не только количественными показателями судебной статистики, но и качественными параметрами, главным из которых является доля приговоров, предполагающих реальное лишение свободы. 

Доля таких приговоров в 2021–2025 годах неуклонно росла, хотя на первых порах темпы роста были вполне умеренными (подробные данные см. в таблице B в приложении). Так, в 2021 году лишение свободы как мера наказания было назначено в 40% приговорах «репрессивной корзины» (447 из 1120). В первый год войны их доля выросла до 44% при общем росте числа приговоров на 60% (665 из 1514). В 2023 году лишение свободы назначалось уже в более половины приговоров (54%), в 2024-м цифра приблизилась к 60%, а в первой половине 2025-го она составила 67%. И это вновь указывает на то, что подъем в уровне репрессивности в 2024–2025 годах заметно превосходит тот, который наблюдался в начале войны.

График 3. Доля приговоров, предполагающих лишение свободы, в общем числе приговоров, 2021–2025

В разрезе категорий «репрессивной корзины» ситуация с приговорами к лишению свободы очень различается. Так, в пуле «госизмена — шпионаж — диверсия» это почти всегда 100% реальных сроков. По «террористическим» статьям в 2021 году реальные сроки составляли 70%, а в военное время выросли до примерно 83%. По статье об оправдании терроризма доля лишений свободы остается стабильной — около 40% приговоров. По статьям за антивоенные высказывания первоначально приговоры были вполне вегетарианскими — только 13% из них в 2022 году предполагали реальный срок. В 2023-м эта доля увеличилась до 40%, а в 2024-м — превысила 50%. По «экстремистским» статьям доля приговоров с лишением свободы выросла с примерно 20% в 2021–2022 годах до 40–45% в 2023-м — начале 2025-го. Наконец, доля таких приговоров по «политическим» статьям в норме составляла около 30%, однако она очень зависит от веса самой «тяжелой» статьи этого пула — «массовые беспорядки». Как только число осужденных по этой статье растет, резко возрастает и доля приговоров с реальными сроками.

Средние сроки лишения свободы, назначаемые по тем или иным составам, также, безусловно, имеют значение. Наш анализ показывает, что существенного увеличения сроков за военные годы не произошло (таблица 3). Ощущение, что сроки увеличивались, в основном связано с ростом доли «тяжелых» статей (терроризм, измена родине, диверсия). В реальности же мы наблюдаем подскок сроков по «террористическим» статьям в первой половине 2025 года (12,5 лет против девяти в среднем для 2021–2024 годов). В остальном сроки остаются стабильными: за призывы к терроризму и по «экстремистским» статьям дают в среднем три года, по «антивоенным» статьям — пять лет. Средние сроки по «политическим» статьям сильно зависят от веса в этой категории дел по «массовым беспорядкам».

Таблица 2. Средние сроки лишения свободы по категориям статей, 2021–2025, лет

Очевидно, что качественный параметр «лишения свободы» крайне важен для оценки уровня репрессивности. Поэтому финальный, интегрированный индекс репрессивности режима должен отражать эту переменную наряду с переменной общего числа приговоров. В результате интегрированный индекс может выглядеть как сумма числа приговоров по статьям «репрессивной корзины» и числа приговоров с реальными сроками. В таком индексе те, кто осужден к реальным срокам, будут учтены дважды, то есть с коэффициентом 2, в то время как прочие фигуранты — с коэффициентом 1. При этом натуральное значение индекса удобно, так как дает указание на порядок абсолютного числа охваченных репрессивными усилиями государства. Значения интегрированного индекса представлены в таблице 3, причем значения для первой половины 2025 года помножены на 2, чтобы показать сравнительную интенсивность репрессий в годовом выражении.

Таблица 3. Интегрированный индекс репрессивности, 2021–2025

Вторая волна репрессий и ее профиль

Как уже было отмечено, индекс репрессивности, построенный на анализе статистики судебных приговоров по корзине политически чувствительных статей УК, демонстрирует мощный подъем примерно со второй половины 2024 года. Очевидно, что мы имеем дело со второй после скачка 2022 года волной амплификации репрессий, стартовавшей после относительной паузы 2023-го. Эта волна оставалась незамеченной, в частности, по той причине, что основное внимание правозащитников и общественности в 2022–2023 годах было приковано к новым статьям за антивоенные высказывания. Между тем, как показывает наша статистика, в общей картине репрессивности эти дела занимают не слишком большое место (около 6% приговоров по всей корзине), а число приговоров по ним, хотя и не демонстрирует снижения, растет умеренными темпами (на 16% в первой половине 2025 года к первой половине 2024-го).

Важной особенностью нового подъема репрессивности является то, что при впечатляющем росте приговоров по обычным «политическим» статьям мы видим также пугающее расширение репрессий по пулу наиболее «тяжелых» обвинений: терроризм, измена Родине, диверсия. Если разделить корзину приговоров на два кластера — наиболее «тяжелых» (терроризм, диверсия, госизмена, шпионаж) и прочих, собственно «политических» статей, — мы обнаружим, что в первой половине 2025 года число приговоров по «политическим» статьям выросло к первой половине 2024-го в 1,5 раза, а по «тяжелым» статьям — в 2,1 раза. В 2021–2023 годах доля этих статей в общем числе приговоров «репрессивной корзины» колебалась в диапазоне 26–32% и в среднем составляла 30%. Во второй половине 2024-го она увеличилась до 34%, а в первой половине 2025-го составила 37%.

При этом, как уже упоминалось, характерной особенностью профиля репрессивности первой половины 2025 года стал также резкий рост числа приговоров по статье о «массовых беспорядках» (ст. 212) — с 12 в первой половине 2024 года до 121 в первой половине 2025-го. Эта категория дел существенно увеличила и вес приговоров с реальными сроками, и долю приговоров с большими сроками. Число приговоров по «тяжелым» статьям, включая статью 212, выросло в первой половине 2025 года в 2,4 раза в годовом выражении, а по прочим «политическим» — в полтора раза. В результате доля расширенного списка «тяжелых» статей в «репрессивной корзине» составила 44%.

График 4. Динамика числа приговоров по наиболее «тяжелым» и прочим «политическим статьям», 2021–2025

Следует помнить, что приговоры являются последней стадией уголовного процесса, то есть их динамика должна отставать не менее чем на полгода или более от политических решений, эту динамику определивших. Таким образом, чтобы отразиться в росте репрессивных приговоров конца 2024-го — первой половины 2025 года, решение о расширении репрессивности должно было быть принято в начале 2024-го.

С одной стороны, можно говорить о том, что рост репрессий по пулу статей о госизмене и терроризме является ответом на многочисленные и относительно успешные диверсионные операции Украины в России. Эти операции, как известно, иногда опирались на вербовку с помощью коммерческого подкупа или обмана (так рекрутировались многие поджигатели военкоматов и релейных шкафов), а иногда — на вербовку сочувствующих Украине жителей России. Однако, на наш взгляд, на резкий рост репрессивности в конце 2024-го — первой половине 2025 года также повлияли два крупных внутриполитических события: мятеж Пригожина (июнь 2023 года) и массовые протесты в Башкортостане в защиту Фаиля Алсынова в январе 2024-го («Баймакское дело»). Важной особенностью этих эпизодов являлось то, что сопротивление режиму (и сочувствие этому сопротивлению) в обоих случаях исходило вовсе не из либеральной среды «продвинутых жителей мегаполисов», на подавление и запугивание которых нацелены преимущественно «политические» статьи «репрессивной корзины», а из совершенно иных социальных страт.

Ответом на это и стало, в известной мере, расширение «сталинского паттерна» репрессий, главными особенностями которых являются очень большие сроки заключения и относительно «рандомное» распределение по разным социальным группам за пределами «либерального гетто».

В целом же, как видно из этого обзора, статистика приговоров по выделенной нами корзине статей УК позволяет оценить динамику репрессивности, а также отслеживать изменения ее профиля. Она также позволяет дополнить и уточнить картину репрессий по сравнению с той, которую отражает база данных ОВД-Инфо. Мы, в частности, имеем основание предполагать, что число кейсов по «Баймакскому делу» и по некоторым другим категориям дел было бóльшим, чем попало в поле зрения правозащитников. Наконец, этот инструмент позволяет нам отслеживать динамику в «серой зоне» репрессивности, где оценить обоснованность обвинения и соразмерность наказания совершенному деянию крайне сложно.

Приложение

Таблица A. Динамика приговоров по статьям «репрессивной корзины», 2021–2025, число осужденных по основной статье 

Таблица B. Сводная таблица по количеству приговоров, приговоров с лишением свободы, их доли в общем числе приговоров и интегрированный индекс репрессивности, 2021–2025

Таблица С. Список политически чувствительных статей УК, включенных в «репрессивную корзину» индекса репрессивности Re: Russia

@ Re: Russia / Евгений Антонов, Кирилл Рогов