На обломках треугольника: почему партнерство России и Китая является гораздо менее надежным, чем кажется

Исчезновение треугольника

23–24 сентября председатель КНР Си Цзиньпин посетит Вашингтон с официальным визитом. Формат визита — сжатый, круг тем — узкий: торговый баланс и судьба тарифного перемирия, доступ к передовым полупроводникам и режим экспортного контроля, Тайвань, Иран, контуры ядерной стабильности после истечения СНВ-III. Российского вопроса в «чистом виде» в повестке нет. Украина если и всплывет, то скорее всего мельком. По итогам майского визита в Пекин американский президент лишь упомянул, что война «обсуждалась».

Отсутствие тематики, связанной непосредственно с Москвой, не просто техническая мелочь. Это диагноз положения, в которое Россия сама себя загнала. И появившиеся на днях предположения помощника Путина по международным делам Ушакова о возможной встрече Трампа, Си и Путина на ноябрьском саммите АТЭС в Шэньчжэне этот диагноз не отменяют, а подтверждают. Кремль публично зондирует возможность трехстороннего формата, тогда как Вашингтон и Пекин молчат. Стремление Москвы попасть за один стол с двумя главными центрами силы или даже обозначить возможность такой встречи показывает, насколько остро она ощущает угрозу исчезновения «большого треугольника» Вашингтон — Пекин — Москва. 

Классическая формула Киссинджера, определявшая дипломатическую стратегию США в рамках этого треугольника, гласила: Соединенным Штатам следует поддерживать и с Москвой, и с Пекином отношения лучше, чем те имеют между собой. Это позволяло Вашингтону занимать вершину треугольника и извлекать выгоду из взаимного недоверия двух других сторон. Именно так Никсон и Киссинджер в начале 1970-х годов использовали советско-китайский раскол.

Однако у этой конструкции была необходимая предпосылка: три вершины должны были быть достаточно автономны, а слабейшая из них — сохранять свободу маневра. (В 1970–1980-е годы эту позицию занимал Китай; к 2010-м ее заняла Москва.) Возможность лавирования и являлась ее стратегическим капиталом. Пока Россия могла, хотя бы теоретически, качнуться в сторону Вашингтона, ее расположение имело высокую цену и для Пекина, и для Соединенных Штатов. Потенциальная подвижность делала ее субъектом игры, а не призом в чужом соперничестве.

Сегодня этого капитала у Москвы практически не осталось. Война против Украины привела Россию к структурной зависимости от Китая, которая исключает партнерство в киссинджеровском смысле. Такую зависимость определяет не наличие тех или иных отдельных каналов, а их совокупность. Китай стал почти безальтернативным рынком для российских углеводородов — причем рынком, где условия диктует покупатель, а не продавец. Он же превратился в ключевого поставщика технологий и компонентов двойного назначения, без которых буксует российское военное производство; в главный источник параллельного импорта, смягчающего санкционное давление; и в основную опору платежной инфраструктуры, через которую Россия ведет расчеты после разрыва с западной финансовой системой. Иран и Северная Корея — новые партнеры Москвы — лишь дополняют эту схему. Но именно Китай обеспечивает экономическую и технологическую глубину, без которой отдельные военные поставки не могли бы превратиться в устойчивую способность вести долгую войну на фоне санкционного давления.

Глубину асимметрии продемонстрировал майский визит Путина в Пекин. Внешне он выглядел триумфально: государственные почести, сопоставимые с теми, которые несколькими днями ранее оказали Трампу, четыре десятка подписанных меморандумов, взаимные славословия. Однако ключевой цели — соглашения по газопроводу «Сила Сибири — 2», которого Москва добивается почти двадцать лет, Путин не достиг. Пекин держит паузу и торгуется о цене и объемах, потому что располагает альтернативами и не спешит связывать себя обязательствами. Символически это выглядело встречей равных. По существу же это был визит энергетического просителя к почти безальтернативному покупателю.

Отсюда следует главный вывод. «Обратный Киссинджер», с его соблазном воспроизвести комбинацию 1970-х годов в зеркальном отражении, оторвав на этот раз Россию от Китая, упирается не в недостаток политической воли или дипломатической изобретательности, а в изменившуюся структуру отношений. Треугольник сжался в асимметричную ось «старший — младший», где Россия распоряжается уже не выбором полюса, а лишь условиями своего подчиненного Китаю положения.

Именно этот сдвиг делает одновременно показательными и пустую строку в сентябрьской повестке саммита США–КНР, и российскую попытку предложить трехсторонний формат. Москва стремится компенсировать утрату структурной автономии, сохранив за собой символический статус третьей великой державы. Для Кремля встреча Трампа, Си и Путина была бы способом прикрыть асимметричную зависимость от Китая публичной картиной равностороннего треугольника. Но именно поэтому такая встреча вряд ли состоится в действительности.

Швы партнерства

Однако тезис о том, что «обратный Киссинджер невозможен», в последние годы нередко служит для политиков на Западе оправданием бездействия. У этого вывода появилось прочтение, обосновывающее пассивность: раз оторвать Россию от Китая нельзя, значит, остается лишь наблюдать, как их партнерство углубляется. Основной аргумент сторонников такого подхода состоит в том, что сближение Москвы и Пекина опирается на слишком глубокие основания, чтобы дипломатия «вбивания клина» (wedge strategy) могла его разрушить. Эти основания подразумевают общее неприятие американского первенства; экономическую взаимодополняемость, усиленную санкциями, а также близость в вопросах режима стратегической безопасности, которую Запад не способен перебить никакими посулами. 

Однако справедливость такого вывода отнюдь не означает, что следует бездействовать. Cилы следует тратить не на несбыточный «развод», а на повышение издержек партнерства для обеих сторон. Российско-китайское партнерство реально, но оно отнюдь не является бесшовным. А его асимметрия — отношения «старшего» и «младшего» — это источник не только устойчивости, но и уязвимости. Москва болезненно осознает такое положение. И речь идет не о домыслах западных аналитиков, но о реальных трениях, которые фиксирует сама российская элита.

Возьмем экономическую зависимость как наиболее наглядное проявление углубляющейся асимметрии. В 2024 году на Китай приходилось около 30% российского товарного экспорта; по оценке Института исследований безопасности ЕС (EUISS), доля китайской продукции в российском импорте достигла 57%. Для Пекина значение этих связей несопоставимо меньше: Россия обеспечивала около 5% китайского импорта и поглощала лишь 3,2% его экспорта (→ Caruso, Rühlig: The Dependence Gap; Stolyarov, Marrow: Russia’s Slowing Economic Growth). В критически важных технологических категориях перекос еще заметнее: согласно оценке администрации США, в 2023 году из Китая поступало около 90% импортируемой Россией микроэлектроники, а в последнем квартале того же года — почти 70% импортных станков. Взаимозависимость, разумеется, существует: в 2024 году Россия обеспечивала 20% китайского импорта нефти и около четверти импорта угля. Однако Пекин сохраняет диверсифицированные источники сырья, и заменить Россию ему значительно легче, чем Москве — Китай как рынок сбыта, источник оборудования и канал доступа к критическим компонентам.

Не менее показателен разрыв между торговлей и инвестициями. Пекин не спешит компенсировать уход западного капитала новыми крупными вложениями в российскую энергетику и экономику в целом. В 2022–2023 годах среднегодовой приток китайских прямых инвестиций составлял лишь около $400 млн, против $1,2 млрд в 2011–2018 годах. На Россию приходилось всего 0,4% накопленных зарубежных инвестиций Китая (→ Rudnik, Kalwasinski: Closing Ranks; CEPA: The China-Russia Authoritarian Meta-Threat; Kluge: Russia-China Economic Relations). Пекин охотно берет ресурс — российские энергоносители, но избегает обязательств, которые надолго связали бы его с российскими рисками.

Центральная Азия также остается пространством конкуренции двух стран. Китайское экономическое проникновение вытесняет российское первенство в регионе: товарооборот Китая с пятью республиками уже более чем вдвое превышает российский. Причем за время войны этот разрыв резко увеличился: китайский товарооборот с ними удвоился, в то время как российский вырос лишь примерно на 30%. Стороны управляют возникающими трениями без лишнего шума, но их интересы постепенно расходятся. Китайские кредиты, инфраструктура, энергетическое оборудование и даже поставки вооружений меняют баланс в регионе, десятилетиями находившемся под преимущественным влиянием России. И если с экономическим доминированием Китая здесь Москва фактически смирилась, то все более глубокое проникновение Пекина в сферы безопасности вызывает ее естественную тревогу.

Несмотря на заметное углубление российско-китайского военно-технического сотрудничества, Москва по-прежнему ограничивает передачу Китаю наиболее чувствительных оборонных технологий, прежде всего тех, от которых зависит сохранение ее последних технологических преимуществ (→ Zakharov: Russia-China Defence and Security Partnership). Под давлением войны и санкций эти барьеры размываются, но не исчезают: оказавшись в роли младшего партнера, Россия открывает Пекину более широкий доступ, чем прежде, и одновременно старается не отдать лишнего. На сохраняющуюся настороженность указывают и дела российских ученых, обвиненных в передаче Китаю секретных сведений. 

Еще красноречивее опубликованный в результате утечки предположительно внутренний документ ФСБ, касающийся контрразведывательной программы Entente-4, в котором Китай прямо именуется «противником», а его систематические попытки вербовать российских специалистов и получать военные технологии оцениваются как серьезная угроза. Окончательно подтвердить подлинность документа невозможно, хотя, по данным The New York Times, шесть западных разведслужб сочли его аутентичным. Однако главным аргументом в пользу его достоверности является то, что случаи промышленного шпионажа Китая в России и последующего копирования российских технологий хорошо задокументированы и, естественно, известны российской стороне (→ China Power: How Deep Are China-Russia Military Ties; Re: Russia: Хромой союз победы). Недоверие, таким образом, заложено глубоко в саму основу отношений.

Поведение Китая в санкционных вопросах также обнажает четкие пределы «партнерства»: китайские компании, работающие на международных рынках, и особенно китайские банки систематически ограничивали российских контрагентов и создавали им сложности, чутко реагируя на каждое усиление западного давления. Связи с Россией создают для Китая ощутимые издержки, и этот расчет постоянно присутствует в его санкционном поведении. Китай платит в Европе реальную цену за молчаливую поддержку Москвы и, в отличие от России, остается к этой цене чувствителен. У Пекина есть репутация, рынки и цепочки поставок, которыми он дорожит. Эти пределы видит и российский бизнес, который осознает свое место в этой иерархии: он раз за разом убеждается, что для китайских партнеров доступ к западным рынкам важнее отношений с Москвой.

Явная асимметрия и скрытое напряжение проступают во многих областях сотрудничества. Показательно распределение ролей в арктическом партнерстве. Россия предоставляет географию, порты и ледокольный опыт. Китай, во все большей степени, — груз, капитал, суда и спрос. Это не равное сотрудничество. За рулем все отчетливее оказывается Пекин, тогда как Москва выступает держателем территории и инфраструктуры, ценность которых определяют чужой спрос и чужие деньги. В то же время сама Россия сигнализирует, что у партнерства в Арктике есть пределы, которые она не намерена переступать (→ Dagaev: The Arctic Is Testing the Limits of the Sino-Russian Partnership; Re: Russia: Арктический блиц). Москва ограничивает прямое участие Китая в проектах своей арктической зоны, ищет альтернативных партнеров — Индию, ОАЭ, Южную Корею — и ревниво оберегает первенство в полярных исследованиях. Даже там, где зависимость особенно велика, Россия пытается (с переменным успехом) сохранить имеющиеся у нее активы и рычаги и не допустить, чтобы ее младший статус стал необратимым. Таким образом, арктический сюжет воспроизводит в миниатюре общую асимметрию всего партнерства: даже в сфере наибольшей зависимости Россия торгуется за пределы своего «младшего» статуса.

Еще одна точка напряжения, о которой все чаще пишут аналитики, — Северная Корея. Углубляющееся военное сотрудничество Москвы с Пхеньяном, включая поставки чувствительных технологий в обмен на боеприпасы и войска, беспокоит Пекин, десятилетиями остававшийся эксклюзивным патроном КНДР. Китай демонстративно обошел молчанием и развертывание северокорейских частей на стороне России, и подписанный Путиным и Кимом договор о всеобъемлющем стратегическом партнерстве. Главный вопрос для Пекина состоит в том, какую цену Ким выторговывает у Москвы и насколько это ослабляет китайское влияние на Пхеньян (CSIS: President Xi’s High Wire Act on the Russia-North Korea Entente; CSIS: Renewed China-DPRK Diplomacy: Symbolism or Substance?).

Стратегическое или ситуативное?

Перечисленные «швы» не являются просто набором отдельных шероховатостей, которые стороны со временем преодолеют. Показательна и сама рамка, в которой они обе описывают отношения. Официально Москва и Пекин неизменно говорят о партнерстве, но не о союзе, удерживая линию на стратегическое взаимодействие без формальных союзнических обязательств (→ RIAC: Should China and Russia Form an Alliance?). Более того, в официальной китайской риторике все реже звучит характеристика этого партнерства как «безграничного» (→ CSIS: The Russian Situation Under Prolonged Warfare). А за фасадом декларируемой близости давно диагностировано сочетание тесного сотрудничества и глубокого взаимного недоверия: для России Китай — одновременно объект действительного совпадения интересов и главная долгосрочная угроза безопасности (→ Bobo Lo: The Sino-Russian Partnership).

Если старого треугольника больше нет, возникает вопрос не «как расколоть» партнерство Москвы и Пекина, а что именно следует считать желательным изменением их отношений. Это различие важно не только для политики, но и для самого диагноза. Слабая Россия, полностью встроенная в китайскую орбиту, не обязательно удобнее Западу, чем Россия, сохраняющая ограниченную способность дистанцироваться от Пекина. Зависимость уменьшает автономию Москвы, но не ее способность создавать риски.

В то же время чем жестче внешнее давление на российско-китайскую связку как на единое целое, тем легче Москве и Пекину представить собственное сближение как вынужденную оборону против общего противника. Лобовой нажим на партнерство становится тем внешним вызовом, вокруг которого они смыкаются теснее. Но сами «швы» при этом никуда не исчезают. Они остаются напоминанием о том, что партнерство устойчиво не потому, что интересы сторон совпали, а потому, что сегодня цена расхождения для Москвы значительно выше, чем для Пекина.

Для нынешнего российского режима Китай стал партнером последней инстанции: внешней силой, которая помогает поддерживать и внутреннюю политическую систему, и международный курс, включая войну против Украины. Эта связь глубоко персонализирована. Путин видит в Китае условие безопасности не только режима, но и собственной власти. Пекин, в свою очередь, вряд ли заинтересован в слишком решительной российской победе: окрепший Путин мог бы попытаться пересмотреть степень зависимости от Китая. Поэтому сложившаяся связка в данный момент столь устойчива: она поддерживает не просто государство, а конкретный режим и конкретный курс.

Однако устойчивость сложившейся модели не означает, что долгосрочное подчинение России Китаю неизбежно. Структурная зависимость не географический закон. Она возникла из конкретного политического курса, конкретной войны и конкретного набора санкционных и торговых последствий. Именно поэтому важно различать нынешнюю российскую зависимость и вечную «принадлежность» России к китайской орбите. Первое уже стало реальностью. Второе пока остается гипотезой.

Западная политика может противодействовать курсу действующей власти, одновременно сохраняя для страны возможность будущего стратегического разворота. Если Запад сам поможет закрепить Россию в китайской орбите, он превратит последствия нынешнего курса в долгосрочное положение страны и тем самым укрепит именно тот блок, консолидацию которого стремится предотвратить.

Альтернативные стратегии

Таким образом, реалистичная задача Запада состоит не в «инженерии развода» Москвы и Пекина, а в том, чтобы ограничить их способность диктовать условия соседям, безнаказанно подпитывать войну в Европе и явочным порядком устанавливать правила в Арктике. Ни один из перечисленных выше швов сам по себе не способен расколоть российско-китайское партнерство. Но вместе они очерчивают сферу, на которую западная политика действительно способна влиять: не на существование российско-китайской связки, а на ее условия, темпы взаимодействия и его цену для сторон. Точечное давление на отдельные узлы связки повышает цену конкретных операций, не создавая у режимов ощущения общей осады.

Все сказанное осложняет то обстоятельство, что «Запад» как единый стратегический субъект сегодня во многом остается удобной фикцией. Между трансатлантическими столицами нет согласия ни по конечным целям в отношении Украины, ни по тому, является ли Китай системным противником или все еще торговым партнером, поведение которого можно изменить. Американская администрация тяготеет к двустороннему торгу с Пекином по принципу «сделка за сделку», нередко поверх голов союзников, и рассматривает российский вопрос как проблему второго порядка. Значительная часть Европы, напротив, видит в китайской зависимости России стратегическую угрозу, которую Вашингтон готов вынести за скобки ради договоренностей по чипам и тарифам.

Единая всеобъемлющая доктрина в отношении Китая пока остается отдаленной перспективой, однако западные страны способны координировать экспортный контроль. Им не обязательно разделять общую идеологическую трактовку «китайского вопроса», чтобы синхронно вводить адресные санкции против конкретных посредников. Согласие по конечным целям в Украине отсутствует, но совместимые механизмы давления на российский военно-промышленный импорт вполне реальны.

Главный вопрос, таким образом, не в том, можно ли механически разъединить Россию и Китай. Серьезный ответ сегодня отрицателен, цепляться за фантом «обратного Киссинджера» непродуктивно. Он в другом: готов ли Запад нести экономические и политические издержки, чтобы сделать стратегическую интеграцию Москвы и Пекина более трудной, дорогой и обусловленной.

Экспортный контроль, санкционные списки, пресечение иранских и северокорейских закупочных сетей, инвестиционные предложения Центральной Азии и арктические стандарты не требуют, чтобы Вашингтон и Берлин, Париж и Варшава разделяли единую философию сдерживания Китая. Достаточно, чтобы они применяли совместимые инструменты в одном направлении.

При этом российско-китайское партнерство все труднее рассматривать изолированно от военного сотрудничества Москвы с Тегераном и Пхеньяном. Привычная формула «авторитарно-тоталитарной оси» одновременно схватывает угрозу и искажает ее природу. Речь идет не о формальном союзе четырех равноправных государств, не об общем командовании и даже не о единой иерархии. Точнее говорить о гибкой сети, соединенной потоками оружия и технологий, энергии и денег, транспортными и платежными каналами, механизмами обхода санкций и взаимной дипломатической поддержкой.

Иран привнес в российскую войну против Украины беспилотные системы семейства Shahed, производственные решения и опыт построения дешевой и масштабируемой ударной инфраструктуры. Северная Корея пошла дальше в прямой военной поддержке: она поставляет крупные объемы артиллерийских боеприпасов и баллистические ракеты, а развертывание северокорейских военнослужащих превратило сотрудничество в непосредственное участие в войне. Москва расплачивается не только деньгами и энергоресурсами. В обмен она предоставляет политическое прикрытие и доступ к военному опыту и технологиям, способным усиливать иранский и северокорейский потенциал далеко за пределами украинского театра.

Китай занимает в этой сети особое место. Он не командует Тегераном и Пхеньяном и не несет тех же рисков, что прямые поставщики вооружений. Его роль структурна: рынок для российской энергии, источник станков, электроники и компонентов двойного назначения, логистическая и финансовая экосистема, а также дипломатический вес. Иранские дроны и северокорейские снаряды помогают России воевать сегодня. Китайская поддержка позволяет ей сохранять ресурс для войны завтра.

Именно сетевой характер сотрудничества делает его, возможно, устойчивее жесткого альянса. Оно не требует общего договора или полного доверия. Каждый двусторонний канал может расширяться или сужаться независимо от других, а давление на один узел частично перенаправляет потоки через соседний. Поэтому объектом западной политики должна становиться не воображаемая единая «ось», а ее связующая ткань: конкретные банки и платежные каналы, судоходные и страховые схемы, поставщики станков и электронных компонентов, посредники и трансграничные закупочные сети.

У каждого из имеющихся рычагов есть своя цена. Увязка доступа к европейскому рынку с поведением Пекина требует готовности принять часть экономических потерь. Сокращение инвестиционного разрыва в Центральной Азии предполагает значительные финансовые обязательства. Вторичные санкции против китайских компаний и посредников, обслуживающих военные связи России с Ираном и Северной Кореей, неизбежно вызывают трения с отдельными деловыми кругами и третьими странами.

Платить эту цену имеет смысл лишь ради ясно сформулированного результата: не допустить превращения российско-китайского партнерства и окружающей его сети военно-технических связей в консолидированный блок. Цель — порядок, при котором соседние государства сохраняют многовекторность, а у самой России остается пространство для будущего выбора.