Под атакой небесных сил: сможет ли Россия найти ответ на асимметричное украинское контрнаступление?

Украинское асимметричное контрнаступление

Владимир Путин и Россия вместе с ним находятся сегодня в самой тяжелой для себя ситуации с осени 2022 года, когда российская армия в Украине вынуждена была отступать и оставлять оккупированные ранее территории. Потери составили тогда в совокупности около 17 тыс. кв. км — в два раза больше, чем было вновь завоевано с тех пор. В отличие от 2022 года, нынешний «кризис СВО» является пока не кризисом фронта, а кризисом неба. Несмотря на это, его масштабы уже сегодня таковы, что позволяют высокопоставленным сотрудникам Государственного департамента говорить о «переломе» и о том, что «на данный момент… Украина выигрывает войну». 

Утрата контроля над небом российской стороной и нарастающее дроновое преимущество позволили ВСУ развивать асимметричное контрнаступление не на линии соприкосновения на земле, но атакуя российскую тыловую инфраструктуру на нескольких направлениях. Во-первых, инфраструктуру российской нефтепереработки в глубине России и, во-вторых, российскую логистику на оккупированных территориях Украины. Первое направление атаки ведет к разрастающемуся топливному кризису, второе — к частичной утрате российской стороной контроля над сухопутным коридором, связывающим Россию и аннексированный Крым, и кризису жизнедеятельности на территории полуострова. В результате задача системного разрыва блокады Крыма, которая являлась одной из фактических целей российского полномасштабного вторжения в Украину, после четырех с половиной лет противостояния, стоившего России полутора миллиона человек убитыми и ранеными, оказалась невыполненной (перспективу такого развития событий Re: Russia предсказывала еще в середине мая → Re: Russia: Коридор возможностей). 

Украинское асимметричное контрнаступление на данном этапе направлено не на изменение баланса сил воюющих армий на земле, но на достижение символического и в то же время системного эффекта социальной и экономической дестабилизации в России. При этом планы украинской стороны предполагают дальнейшее развитие воздушного наступления на оккупированных территориях, которое, по замыслу, должно парализовать российскую логистику в целом, и в том числе — систему снабжения передовых позиций российских войск (об этой задаче прямо говорил министр обороны Украины Михаил Федоров).

В случае успеха эта стратегия может привести к обрушению участков российского фронта, даже несмотря на то что украинская сторона практически не имеет сил для наземного наступления. В данный момент об этом можно говорить как об угрозе: фактических свидетельств системного нарушения снабжения фронта пока нет, хотя отдельные репортажи фиксируют нехватку на передовой «всего» — «людей, снарядов, птичек» (дронов) и еды. Угроза логистической блокады фронта выглядит все более реальной, что отражается в том числе в нарративах российских z-блогеров, достаточно тонко улавливающих и транслирующих изменения военной конъюнктуры. По мнению некоторых из них, подобное развитие событий станет неизбежным, если российская сторона не найдет адекватного ответа на украинское господство в «малом небе», то есть в зоне действия мидлстрайков. Масштаб украинского инфраструктурного наступления в этом случае сведет к нулю в том числе и эффект ограниченного наземного успеха, которого Россия надеется добиться в результате захвата Константиновки в ближайшие недели.

Основным вопросом на сегодняшний день, таким образом, является вопрос времени — как быстро Россия сумеет найти ответ на украинское преимущество в небе и защитить свою жизненно важную логистику или нанести асимметричный удар, который нивелирует и уравновесит понесенные российской стороной пока не территориальные, но имиджевые и структурные потери.

Покерфейс и прикуп: чем ответит Путин?

Тем временем Владимир Путин играет в военный покер. На протяжении июня на фоне резкого ухудшения ситуации он демонстрирует нарочитые спокойствие и самоуверенность, что характерно для него в некоторых кризисных ситуациях, когда немедленный ответ на вызов отсутствует или требует дополнительного времени и перегруппировки сил.

Путин проводит совещания, посвященные незначительным социальным и экономическим вопросам и призванные продемонстрировать стабильность социальной и экономической динамики, а также встречи с «бойцами СВО» и рядовыми военными, на которых неизменно утверждает, что российская армия продвигается вперед «на всех направлениях» и планомерно приближается к достижению своих целей. Что очевидно не соответствует действительности. 

Эта стратегия игнорирования реальности и модерации ее информационного шлейфа безусловно является сознательной. 18 июня Путин полностью проигнорировал крупнейшую воздушную атаку на Москву и нефтеперерабатывающий завод в Капотне, продемонстрировавшую дисфункцию столичного кольца ПВО, и ограничился протокольными заявлениями по повестке саммита АСЕАН в Казани. Однако на следующий день провел заседание Совета безопасности в узком составе, которое, возможно, было посвящено сложившейся ситуации, но о котором было сообщено лишь, что там «с докладом по одному из направлений внешней политики выступил министр иностранных дел Сергей Лавров». 23 июня Путин проводил совещание с членами правительства, посвященное «старту программы наставничества для выпускников медицинских учебных заведений», переходу на электронные перевозочные документы и программе трудоустройства выпускников вузов. По завершении этой постановочной части, продвигающей патерналистский идеал эффективного социального государства, участники перешли к обсуждению ситуации с топливом в России и снабжением Крыма, которое продолжилось также после завершения трансляции. Судя по всему, в этой закрытой части было принято решение о немедленном расширении импорта бензина для снижения дефицита на внутреннем рынке. 

Впрочем, в начале совещания Путин упомянул украинские дроновые атаки, чтобы сформулировать официальную рамку их интерпретации, которую позже в тот же день он воспроизвел во время встречи с «выпускниками военных вузов». В трактовке Путина «киевский режим, по мере того как ситуация для него на фронте стремительно ухудшается», «взял на вооружение тактику нанесения ударов по нашим гражданским объектам», которые имеют целью «раскачать общество» и последствия которых для топливного рынка не столь значительны и будут сведены правительством к минимуму или даже к нулю в ближайшее время. 

Однако такая модерация имиджевого ущерба способна лишь временно снизить его негативные последствия и уж точно не способна изменить ситуацию в небе. А потому главный вопрос состоит в том, что Россия может предпринять, чтобы остановить или компенсировать украинское инфраструктурное наступление и вернуть себе преимущество на том или ином направлении затяжного военного противостояния. На повестке несколько обсуждаемых направлений контрудара, в том числе — вступление в войну Беларуси, новая «частичная» мобилизация, эскалация ядерной угрозы. Наконец — гибридная атака в отношении одной из европейских стран, которая, поставив Европу на грань масштабной ракетно-дроновой войны с перспективой последующей ядерной эскалации, принудит ее к переговорам по украинскому вопросу и обсуждению повестки «взаимной безопасности» в ее кремлевском понимании.

Все эти сценарии, а также их комбинация выглядят в той или иной степени вероятными. Хотя источники российских СМИ сообщают об обсуждениях возможности провести мобилизацию в России этой осенью, после думских выборов, украинское военное руководство утверждает, что не рассматривает такой сценарий как критический фактор, способный изменить оперативную обстановку. Выйдя с помощью стены дронов на рубеж российских потерь 200 человек на квадратный километр, Украина сможет «перемолоть» мобилизационный ресурс, потеряв не более одной-полутора тысячи квадратных километров, в то время как политический урон принудительной мобилизации будет для Кремля весьма значительным. Вступление Беларуси в войну выглядит маловероятным и вряд ли будет достаточно эффективным, даже если состоится. 

Гибридный конфликт с НАТО становится несколько менее вероятным по мере сближения позиций Европы и США и роста готовности к такому сценарию в северо-западной части Европы (→ Re: Russia: Лиса на Балтике). Вместе с тем его вероятность, на наш взгляд, отнюдь не низка. По сути дела, такой ответ был бы повторением успеха военной кампании Ирана против США: используя уязвимость более сильного противника перед лицом ракетно-дроновых атак, нащупать точки критического урона и таким образом принудить к переговорам и уступкам на фоне угрозы еще большего политического урона и экономической дестабилизации.

«Окно возможностей» и новая парадигма войны

Но наиболее логичным и безопасным был бы сугубо технологический ответ, который может включать либо быстрое создание и масштабирование средств антидроновой ПВО, либо наращивание возможностей российских мидлстрайков, создающих симметричные потери и угрозы для Украины. Однако пока сведений о «чудо-оружии» нет. В то же время обращает на себя внимание то факт, что на фоне сдержанных бюджетных расходов в январе–феврале 2026 года, которые лишь на 4% превышали расходы предыдущего года, расходы российского правительства в марте превысили прошлогодние сразу на 45%, или на 1,5 трлн рублей. На наш взгляд, этот подскок наиболее непротиворечиво объясняет гипотеза о срочных инвестициях в новые военные программы, связанные с производством ракет, дронов или средств борьбы с ними.

Помесячные расходы федерального бюджета в номинальном выражении в 2025 и 2026 годах, млрд рублей

Глава Минобороны Украины Федоров говорит, что у Украины есть окно в шесть месяцев, в рамках которого она может реализовать достигнутое сегодня преимущество. Вместе с тем можно сказать, что эффективность российского ответа на украинское контрнаступление будет зависеть от того, насколько он будет учитывать изменение реалий и парадигмы войны в новых условиях.

Публичные высказывания Владимира Путина, во всяком случае, эти изменения игнорируют. Они исходят из того, что продвижение на земле по-прежнему является реальной дорогой к победе, в то время как атаки на инфраструктуру выступают скорее отвлекающим маневром и периферийным театром военных действий. Между тем как развитие украинского асимметричного наступления ставит этот взгляд под сомнение.

Продвижение на земле становится не только чрезвычайно дорогим с точки зрения потерь в живой силе, но еще и недостаточно эффективным в условиях, когда, как выразился один из российских z-военкоров, «тыла больше нет». Иными словами, продвижение линии фронта вперед не означает установления надежного контроля над территорией, как показывает судьба крымского сухопутного коридора. 

Новая парадигма войны девальвирует те преимущества, на которые традиционно делало ставку российское командование. Это живая сила, тяжелая техника (на ранних этапах), интенсивность артиллерийских обстрелов и использование планирующих бомб. Инвестиции во все эти средства ведения войны призваны были обеспечить продвижение российских сил на земле, которое теперь оказывается недостаточным для всеобъемлющего успеха, если наступающая сторона одновременно проигрывает в «дроновом небе». В прошлых эпизодах технологической гонки Россия, как считается, достаточно оперативно находила ответ на украинские новации в дроновой войне. Однако в этих эпизодах речь шла скорее об уже имевшихся в других странах решениях. Достигнутое Украиной на данном этапе преимущество обеспечено слаженными действиями «дроновой коалиции», сформированной Киевом и его западными партнерами. Успех такой коалиции в большей степени зависит от сопряжения технических инноваций и инвестиций в их быстрое масштабирование, чем непосредственно от объема направляемых на нужды войны ресурсов.

Ответ на вопрос, найдет ли Россия на этот раз способ сократить отставание и вернуть паритет в дроновой войне, зависит от того, сумеет ли российское руководство переосмыслить характер войны и слагаемые успеха в ней, а также от способности участвовать в гонке масштабирования инноваций с «дроновой коалицией».