Конец доктрины: почему даже новая мобилизация не позволит России достичь победы

Конец доктрины «войны на истощение»

Когда 24 февраля 2022 года Владимир Путин двинул 120-тысячную армию и танковые колонны с буквами Z и V на Киев, предполагалось, что — за исключением отдельных очагов — в основном Украина и украинские военные не окажут вторжению активного сопротивления по причине его бесполезности. Казалось очевидным, что ни у кого из соседей России — в том числе у Украины — нет возможности противостоять ресурсной мощи «русского медведя», питающегося к тому же углеводородами из своей бескрайней тайги. И это лишь вопрос политической воли Москвы, докуда дойдут российские танки — до Киева, Львова или до польской границы.

Обратной стороной этой убежденности стало поражение российской армии под Киевом, когда ее «психическая атака» захлебнулась. Это, однако, было расценено как тактический просчет и не поколебало общего стратегического видения. И в Москве, и на Западе господствовало представление, что новым сценарием военного конфликта становится война на истощение и что даже ограниченная мобилизация ресурсов на стороне России делает ее продвижение вперед и военную победу пусть и не столь быстрыми и триумфальными, но неизбежными.

Это представление оставалось непоколебимым вплоть до 2025 года, когда Дональд Трамп, лишив Украину большей части американской помощи, сделал его главным аргументом своей переговорной стратегии: Украина теряет людей и территорию, но не способна переломить ход войны, а потому у Киева нет другого выбора, кроме как идти на уступки Москве, — внушал он Владимиру Зеленскому, опираясь по сути на сложившийся консенсус «военного реализма».

Однако опасения относительно развала украинского фронта в результате нехватки живой силы и неизбежного прорыва российских войск в результате ее накопления, которые были весьма актуальны еще в начале 2025 года, сегодня, кажется, ушли в прошлое. Уже в течение 2025 года война на истощение стала выглядеть по крайней мере двусторонним вызовом. Россия вынуждена была задействовать значительно больший экономический и человеческий ресурс для наступления, чем обороняющаяся Украина, но при этом не достигала значимого результата. Экономический оптимизм, питавшийся государственными инвестициями, быстро угасал, бюджетная проблема разрасталась. А стремительное развитие дроновой компоненты войны меняло само представление о критических ресурсах военного успеха.

В первой половине 2026 года ситуация продвинулась еще на один шаг. Украинские дроновые атаки поражают теперь экономическую и военную инфраструктуру едва ли не на большей части российской территории, нанося значительный моральный и экономический ущерб. Но еще более важно, что сегодня дело идет к тому, что украинская «стена дронов» будет способна перемолоть едва ли не любое количество живой силы противника.

Именно последнее обстоятельство выглядит поворотным моментом в ходе как этой войны, так и — в каком-то смысле — российской истории в целом. Способность мобилизовать огромный ресурс живой силы с низким порогом чувствительности к потерям являлась ядром наступательной стратегии России, опиравшейся во многом на опыт и мифологию победы во Второй мировой войне. Российские танковые армии, сопровождаемые несметной и не жалеющей своей жизни пехотой, и были основным инструментом и подтверждением советского и российского военного могущества. Танки выбыли из дела давно, но преимущество в живой силе по-прежнему оставалось главной ставкой российских наступлений в Донбассе в 2024–2025 годах. Однако их результаты показали: перед «стеной дронов» преимущество в живой силе больше не является критическим ресурсом успеха наступательной операции.

Вторая мировая или Первая?

Модель коммерческого набора контрактников, которая подпитывала российскую доктрину войны на истощение в течение трех лет, похоже, находится в кризисе (→ Re: Russia: Контракт сломался). Но это кризис, вероятно, носит более системный характер, чем кажется на первый взгляд. Дело не в том, что желающих подписать контракт стало меньше, а в том, что даже если бы их стало больше, это, скорее всего, также бы не помогло. В кризисе находится сама российская доктрина войны на истощение. И даже если Путин объявит еще одну «частичную» мобилизацию и вновь наберет 200 тыс. человек, это, вероятно, позволит несколько продвинуть линию фронта, но скорее всего не приведет к перелому в войне или серьезному изменению баланса сил. Интенсивность российских потерь может вырасти с сегодняшних 30 тыс. человек в месяц до 45–50 тыс. Задействованный ресурс будет перемолот дроновым занавесом в течение считаных месяцев, и Путин просто отправит на смерть еще 200 тыс. россиян, но не добьется той победы, которой это можно было бы хоть как-то оправдать.

Вероятность такого результата повышает риски Кремля в принятии решения о мобилизации. В ситуации, когда недовольство войной в России ощутимо нарастает и грозит стать практически повсеместным, бросить в топку наступления не тех, кто согласился на это добровольно, за денежное вознаграждение, как это было в последние три года, а принудительно мобилизованных, и в итоге не добиться успеха — очень большой риск.

Совершенно иной, чем в прошлый раз, может оказаться в моменте и реакция общества на объявление о мобилизации. Осенью 2022 года российским властям удалось создать по крайней мере у части россиян ощущение, что «отечество в опасности». После трех лет отчетов о том, что «специальная операция развивается в соответствии с планом», это вряд ли удастся повторить. Но главное отличие заключается в том, что в прошлый раз у российского обывателя еще не было понимания, что вся тактика военного командования состоит в мясных штурмах и заваливании огневой силы противника трупами собственных новобранцев, а средний командный состав представляет собой прослойку рэкетиров и беспощадных грабителей собственных солдат. Сегодня такое представление достаточно широко распространено.

В подобных обстоятельствах новая мобилизация ради еще одной попытки наступления на Донбассе может стать репликой Брусиловского прорыва русской армии летом 1916 года. Стратегия прорыва точно так же делала ставку на превосходство в живой силе (в полтора-два раза), позволявшее начать одновременное наступление сразу на нескольких направлениях. Однако после первоначального успеха операция захлебнулась и не привела к перелому в ходе войны. По мнению многих историков, неудача операции на фоне колоссальных потерь (не менее полумиллиона убитыми и ранеными) подорвала легитимность царского режима и запустила процесс распада российской военной машины, закончившегося революцией и Гражданской войной. Победный миф Второй мировой войны, питающий пропагандистский дискурс Кремля, может обернуться повторением истории ее поражения в Первой, причиной которого стала не интервенция, а внутренний надлом и кризис легитимности.

При этом последствия того, что перед лицом дроновой армии Россия не сумела реализовать преимущество в живой силе как ресурс победы в войне на истощение, не ограничатся рамками конфликта с Украиной. Возможно, это станет началом новой эры в истории России и ее взаимоотношений со своими соседями. Образ «российского медведя» и представление о его неоспоримом военном преимуществе в конвенциональной войне уходят в прошлое. Сдерживание экспансионизма Москвы становится вопросом возобновляемого ресурса дроновых войск, а не невосполнимого ресурса живой силы. А российский милитаризм больше не сможет питаться мифом о неизбежности российской победы «малой кровью», используемым как угроза во внешних отношениях и как подтверждение статуса «великой державы» во внутренней политике.