Социальный радиус войны: родственные сети воюющих россиян и их особенности

1. Близость войны и ситуативно активированная родственная сеть

В центре данного исследования — проблема социального радиуса войны. С весны 2022 года в опросах ExtremeScan доля респондентов, сообщивших, что они сами или их родственники участвовали в войне, последовательно росла — с 15% уже в мае 2022 года до 23% в феврале 2023-го (после «частичной» мобилизации), в июльском опросе — 38,2% (рисунок 1). Из них 1,4% сообщили о собственном участии в военных действиях, 22,6% — об участии одного, а 14,7% — более одного родственника. Всего родственников — участников войны имеют, по июльским данным, 37,1% респондентов (некоторые участники войны также имеют родственников-участников, поэтому данная группа не является простой суммой трех подгрупп). Достаточно большая группа респондентов сообщила о гибели родственника (14,2%) и относительно небольшие — о ранении, пропаже без вести или возвращении родственника с войны. Таким образом, две трети имеющих родственников на войне (и более 25% от всей выборки) сообщали о них дополнительные сведения помимо самого факта участия. Именно проникновение войны в сети родственных связей превращает ее из внешнего общественно-политического события в событие частной жизни неожиданно большого числа россиян и определяет реляционную близость войны для всего общества.

В июльском опросе 2026 года еще один вопрос анкеты о событиях, затронувших респондента и его семью за последние два года, в наборе подсказок содержал пункт «Мобилизация кого-либо из родственников». Выбравших его оказалось 20%. Формально «частичная» мобилизация в России происходила четыре года назад. Однако мини-фокус-группы, проведенные для уточнения того, как респонденты понимают используемые в анкете понятия и формулировки, показали, что, с одной стороны, в «последние два года» могут включаться важные для семьи длящиеся события, а с другой — что мобилизация может трактоваться расширенно. Участники обсуждений называли мобилизацией не только кампанию осени 2022 года, но и призыв на срочную военную службу, и даже случаи принудительного подписания контракта. Таким образом, упоминания о мобилизованных родственниках отражают в целом семейный опыт государственного принуждения к отправке родственника на войну (и в этом смысле могут содержать определенный элемент оценки).

Рисунок 1. Доля респондентов, сообщивших о собственном участии или участии родственников в военных действиях в Украине, 2022–2026, % от числа опрошенных

Таблица 1. Формы причастности к войне и их частотность, июль 2026, % от числа опрошенных

В некоторых опросах социологи спрашивают, имеются ли среди знакомых и родственников респондентов участники войны. Такая формулировка, на наш взгляд, слишком расширяет социальный радиус. «Знакомство» — достаточно размытое понятие, захватывающее людей, эмоциональная связь с которыми может быть минимальна; в результате вопрос смешивает две разные социальные дистанции. Мы намеренно ограничились формулировкой «родственник», которая маркирует более высокий уровень «сопричастности». 

Полученные цифры на первый взгляд выглядят неожиданно большими: почти у 40% опрошенных в родственной информационной сети есть хотя бы один участник войны. Однако уже в первой волне опроса стало ясно, что респонденты понимают родственный круг гораздо шире ближайшей семьи, включая в него двоюродных родственников, родственников супруга и других членов расширенной семьи. Это было закреплено в опросной инструкции: членами семьи считаются все родственники, которых сам респондент относит к своей семье, включая дальних и родственников по линии супруга. А всем сообщившим об участии родственников задавался уточняющий открытый вопрос, кем они приходятся респонденту.

Расширение респондентами семейно-родственного круга в ответах на данный вопрос само по себе несет важную социологическую информацию. У каждого респондента есть круги родственных связей и иерархия сведений, которыми он располагает о них. В случае особо чувствительных и эмоционально нагруженных событий, к каковым относятся участие в войне, а тем более гибель или пропажа без вести, активируется обмен сведениями за пределами регулярного общения, «семейный телеграф» шире распространяет такую информацию. Этот эффект можно определить как ситуативно активированную родственную информационную сеть — круг родственников, сведения о которых становятся известны человеку в связи с социально значимым событием. Как показывают ответы на открытые вопросы, в данном случае можно говорить об активации сети из порядка 20–30 родственников разных поколений, чья судьба может попадать в поле обсуждения в случае их причастности к таким событиям.

В июльском опросе о погибшем родственнике сообщили 14% всех респондентов, о раненом — 4,5%. И это очень показательный результат: принято считать, что на войне число раненых в два-три раза превышает число убитых. Однако в опросных данных эта пирамида перевернута — более социально и эмоционально нагруженный факт способствует активации более широкой родственной сети. Это противоречащее традиционной статистике соотношение — яркий показатель того, что именно распространяется по более широкому кругу связей. В целом о наличии погибшего, раненого или пропавшего без вести родственника сообщает 20%, то есть каждый пятый респондент опросной выборки и половина (52%) из тех, у кого есть воевавшие родственники. Эти пропорции отражают не столько реальные соотношения, сколько относительную значимость информации.

Об одном родственнике — участнике войны сообщили 23% опрошенных, о нескольких — 15%. В открытых ответах иногда встречаются упоминания трех, четырех и большего числа родственников, участвующих или участвовавших в войне. При этом «участие», как уточняет интервьюер, подразумевает непосредственно боевые действия. Однако родственники могут не располагать полной информацией, и в число воюющих вполне могут попадать и служащие или работающие в структурах тылового обеспечения.

Среди опрошенных в возрасте 18–29 лет об участии дядей и тетей сообщают 13%, братьев и сестер — 11%, родителей — 7%. У старших респондентов заметную роль играет боковая линия следующего поколения, племянники и племянницы, — 17%; об участии детей, а также внуков и правнуков сообщают по 5%. Среди всех опрошенных женщин 5% сообщили об участии супруга, включая бывшего. При этом 8% назвали других родственников по браку, 10% — племянников и племянниц, 3% — детей. Интересно, что «детей» вдвое меньше, чем «родителей», — это также значимая характеристика нынешней войны: на нее из прагматических соображений отправляются скорее люди средних возрастов, а не молодежь. 

Таким образом, полученные нами данные свидетельствуют: родственная причастность к войне стала в России массовым явлением, и этот феномен должен стать предметом отдельного социологического исследования. Война давно уже перестала быть для россиян внешним «событием из телевизора» и новостных сводок, находящимся за пределами близкого социального опыта. С помощью ситуативно активированной широкой родственной сети она проникла в круг глубокой повседневности жителей России и в ее эмоциональный фон.

2. Неравномерность семейного опыта войны: ареалы неблагополучия и перераспределение издержек

Измерение социального радиуса войны дает важную информацию не только о том, насколько широко она вошла в родственные сети и повседневность, но и о том, как распределен этот опыт между социальными группами и с какими социальными настроениями и политическими установками он коррелирует.

Таблица 2. Частотность и формы участия родственников в войне в зависимости от дохода респондента, июль 2026, % от числа опрошенных по доходным группам

Как видно из таблицы 2, доля респондентов, имеющих участвовавшего в войне и погибшего родственника, больше в низкодоходных группах. В самой низкодоходной группе нет родственника на войне у 48% респондентов, а в самой доходной — у 67%. Наиболее ярко выражено доходное неравенство в опыте мобилизации: в самой малообеспеченной группе о мобилизации родственника сообщают примерно вдвое чаще, чем в самой обеспеченной: 35 против 17%. И то, и другое, по всей видимости, указывает на семейный социальный капитал: значительная часть родственников небогатых респондентов из провинциального города живет в том же или похожих городах и также не может похвастаться социальным положением и богатством. Поэтому зависимость от дохода не является механически линейной, но проявляет себя ближе к полюсам доходной лестницы. Корректнее говорить прежде всего об особенно высокой вовлеченности самой малообеспеченной группы и об относительно низкой — среди наиболее обеспеченных. Значимой выглядит и разница в доле погибших родственников: среди состоятельных такой ответ дают 9–10%, среди более бедных — 17% (чаще упоминают здесь и о пропавших без вести). Впрочем, этот эффект может быть производной от бóльшего количества участников войны в родственной сети этих групп.

Таблица 3. Участие родственников в войне, мобилизация и потери по типу населенного пункта, июль 2026, % от числа опрошенных по группам

Плотность участия в войне также отчетливо смещена к родственным сетям, имеющим корни в селах и поселках городского типа. Респонденты, проживающие в них, существенно чаще имеют воюющих родственников. Причем самое важное и выраженное различие — не в самом факте наличия участника войны, а в уровне вовлеченности родственной сети. Об одном родственнике-участнике сообщают 23% городских и 26% сельских жителей — разница невелика. Но о нескольких родственниках сообщают 12% городских и 24% сельских жителей. Сельский социальный радиус войны шире и по мобилизации, и по тяжелым потерям: особенно заметны различия по гибели и пропаже без вести. Поселки городского типа занимают промежуточное положение: по мобилизации они ближе к городам, но по множественному участию и сообщениям о погибших — к селу. Для жителей мегаполисов и жителей малых населенных пунктов война и плотность ее присутствия в гражданской жизни выглядят существенно по-разному.

Сам факт наличия в родственной сети участника военных действий не влияет на материальное самочувствие респондентов — они находятся на среднем для всей выборки уровне (таблица 4). При этом у группы с участниками, но без погибших и раненых материальная самооценка несколько выше среднего. Это не стоит считать свидетельством «массового обогащения» в группе: большинство не сообщает о материальном выигрыше от войны. (Следует помнить, что активированная родственная сеть гораздо шире тех, кто может претендовать на выплаты или получает прямую выгоду от заключения контракта.) Смещение возникает скорее в силу наличия групп с более низкими социальными оценками, которые наблюдаются среди тех, в родственной сети которых есть мобилизованные (принудительно отправленные на войну) или имеется несколько участников военных действий.

Таблица 4. Оценка прошедшего года и ожидания на будущее, июль 2026, % от числа опрошенных по группам

Среди сообщивших о мобилизации родственника ухудшение материального положения за год отмечают 51%, а дальнейшего ухудшения ожидают 44%. Схожий профиль отклонения в сторону более депрессивных социальных оценок имеют и те, у кого среди родственников есть погибшие. Здесь, по всей видимости, действует тот же механизм ареала неблагополучия, о котором говорилось выше. Смысл не в том, что наличие мобилизованного или погибшего родственника ухудшает социальное самочувствие, а в том, что человеческие последствия войны накапливаются внутри одних и тех же родственных сетей.

Существенно хуже в родственной сети мобилизованных оценки влияния «СВО» на их жизнь и ожидания от ее продолжения (таблица 5). При этом следует отметить, что негативные оценки преобладают во всех группах, но в разной степени. Среди родственников контрактников негативно оценивают влияние войны 55%, среди не имеющих воюющих родственников — 60%, а среди родственников мобилизованных, погибших, раненых и пропавших без вести, а также тех, кто имеет нескольких родственников, участвующих в войне, — 70% и более. 

Таблица 5. Негативные последствия «СВО»: пережитый опыт и ожидания, июль 2026, % от числа опрошенных по группам

Война не распространяется по обществу равномерно, а формирует концентрированные социальные кластеры. В нашей выборке отчетливо виден ареал неблагополучия — это расширенные семьи тех, кто упоминал факт принудительной отправки на фронт, потери в родственной сети или наличие нескольких воевавших или воюющих родственников. Эти группы концентрируются преимущественно в низкодоходных сегментах и малых населенных пунктах. Живая сила на этой войне обеспечивается за счет социальной периферии, причем это происходит по обоим каналам — как принудительному, так и коммерческому. Таким образом, социальные издержки войны скапливаются в этом кластере и позволяют в определенной степени разгружать от них крупные города и более социально значимые группы (средне- и высокодоходные). При этом материальную компенсацию своей высокой вовлеченности в войну получает ближний круг контрактников и погибших, но не социальный кластер в целом.

3. Социальный радиус войны и политические установки

В проведенном в июле нынешнего года телефонном опросе ExtremeScan отказался от своей практики прежних лет давать в самой формулировке вопроса об отношении к войне возможность избежать прямого ответа («А вы сами поддерживаете или не поддерживаете „военную операцию“ России на территории Украины, затрудняетесь однозначно ответить или не хотите отвечать?»). Теперь вопрос задается в более жесткой форме («Скажите, пожалуйста, а вы сами поддерживаете или не поддерживаете „военную операцию“ России на Украине?»). В мартовском опросе с мягкой формулировкой 54% заявили о поддержке, 14% — о неподдержке и 32% уклонились от ответа (по 16% затруднились и не захотели отвечать). В июльском опросном сценарии группа, заявившая о том, что не поддерживает «военную операцию», выросла до 35%, 18% все же не дали определенного ответа, а 47% заявили о поддержке. Вероятно, на снижение поддержки в июле оказали влияние массированные удары Украины по российской инфраструктуре, вызвавшие в том числе острый бензиновый кризис. Однако еще более важным кажется то, что бóльшая часть кластера «молчунов» в прежних опросах заявила о неподдержке военной операции. Различие в оценках в разных группах рассматривается в этом разделе как отклонение от этого усредненного распределения.

В общей группе родственников участников войны обнаруживаются два существенно разных политических профиля. Если рассматривать родственников участников войны с точки зрения уровня вовлеченности в войну семейной сети, то различия политических оценок выглядят слабыми. При одном участнике в родственной сети выражают поддержку «СВО» 51% респондентов, не поддерживают — 37%; при нескольких — 46 и 38% соответственно. Однако если сравнивать две непересекающиеся и почти равные подгруппы по способу вовлечения в войну — принудительное или добровольное, то есть разделить родственников участников «СВО», заявивших о мобилизации и не упоминавших ее, то различие становится гораздо более контрастным.

Определение группы сообщивших о воюющем родственнике, но не сообщивших о факте мобилизации, как «родственники контрактников» в определенной мере условно. Отсутствие сообщения о мобилизации само по себе не устанавливает контрактный статус или добровольность участия (респондент может не помнить и не знать, когда и как его родственник — иногда неблизкий — попал на войну). С другой стороны, в группе «мобилизованных», вероятно, присутствуют не только мобилизованные в 2022 году, но и попавшие на фронт по принуждению позже, как уже упоминалось. Однако вне зависимости от фактических причин участия в военных действиях упоминание о мобилизованности отражает представление респондентов-родственников о принудительном или вынужденном участии члена родственной сети в военных действиях. Отсутствие такого упоминания свидетельствует, что этого эмоционального отпечатка у респондента нет.

В группе родственников контрактников поддержка «СВО» значимо выше, чем среди тех, кто не имеет родственников на войне (+9 п. п.), среди родственников мобилизованных — лишь немного ниже (таблица 6). Однако картина переворачивается, когда мы смотрим на группы заявляющих о неподдержке войны. У родственников мобилизованных эта группа почти в два раза больше, чем у родственников контрактников, и на 14 п. п. больше, чем у тех, кто не имеет родственников на войне. Итого, практически каждый второй из группы родственников мобилизованных заявил, что не поддерживает войну. Поддержка и неподдержка — не симметричные высказывания. Поддержка может быть отражением конформистской установки, склонности давать нормативно одобряемый ответ. В то время как неподдержка предполагает высокую сознательность и даже «протестность» сообщаемого полстерам ответа. Таким образом, если среди родственников контрактников значимо больше поддерживающих войну, то среди родственников мобилизованных радикально больше тех, кто склонен заявлять о своей неподдержке войны.

Таблица 6. Личная поддержка «СВО», июль 2026, % от числа опрошенных по группам 

Более высокая поддержка войны в родственной сети контрактников может иметь различные объяснения. Она может быть проявлением солидарности с родственником, чье участие воспринимается семьей как его собственное решение, а в официозных нарративах оценивается как нормативно-героический выбор. Такая солидарность может распространяться на армию и «СВО» в целом. Кроме того, выплаты могут дополнительно связывать благополучие ближайших родственников с военной системой. Однако возможно и обратное направление причинной связи: представители изначально более лояльных войне семей могут чаще оказываться среди добровольных участников войны по контракту. В целом же следует отметить, что рост уровня поддержки войны в группе родственников ее добровольных участников остается умеренным. Сопричастность войне через участвующего в ней родственника явно не является ключевым фактором формирования отношения к ней. 

Хотя доля родственников раненых и пропавших без вести в общей выборке невелика и это не позволяет делать надежных статистических выводов, в тех данных, которые у нас есть, доли поддерживающих и не поддерживающих войну среди их родственников в этих категориях практически равны. А среди семей пропавших без вести (доля которых также слишком мала для надежных выводов) доля не поддерживающих «СВО» вдвое превосходит долю поддерживающих. В отличие от подтвержденной гибели, пропажа без вести оставляет семью в длительной ситуации поиска, отложенных выплат по смерти, административных взаимодействий и неопределенности. В предыдущей части эта группа отличалась социальной и материальной уязвимостью; здесь к ней добавляется наиболее выраженное дистанцирование от «СВО».

В отношении различных групп респондентов к возможной новой мобилизации наблюдаются те же закономерности, что и в отношении к войне (таблица 7). В сравнении с не имеющими воюющих родственников родственники контрактников и мобилизованных отклоняются в разные стороны почти симметрично (на 5–6 п. п.). А вот сторонников остановки военных действий и заключения мирного соглашения среди родственников мобилизованных существенно больше за счет сокращения группы не дающих определенного ответа. Остановки военных действий хотят две трети из них, в то время как среди родственников контрактников — половина.

Таблица 7. Выбор между новой мобилизацией и прекращением боевых действий, июль 2026, % от числа опрошенных по группам

Две выделенные нами группы в значительной мере по-разному видят российское общество (таблица 8). Родственники контрактников в большей степени, чем не имеющие родственников на войне респонденты, склонны видеть вокруг себя поддерживающее войну большинство. (Следует отметить, что представление о наличии такого большинства сокращалось в последнее время во всех группах.) Среди родственников мобилизованных такое большинство наблюдает вокруг себя лишь каждый пятый, в то время как более 44% уверены, что окружены большинством, не поддерживающим войну. Россияне в целом не слишком склонны обсуждать войну как в силу опасности этой темы, так и из-за ее конфликтности. Поэтому ответ на вопрос об окружении нередко является проекцией собственного отношения респондента.

Таблица 8. Близкое окружение, оценки состояния общества и обсуждение политических вопросов, июль 2026, % от числа опрошенных по группам

Впрочем, родственники мобилизованных значимо чаще склонны обсуждать политические вопросы с окружающими, чем респонденты, имеющие воюющих по собственному решению родственников. В этом отношении они вновь, как и в случае большей готовности высказывать негативное суждение о войне, отклоняются от консенсуса пассивной лояльности, существовавшего в российском обществе на протяжении последних лет. В то же время родственники контрактников в этом отношении не отличаются от тех, кто не имеет родственников на войне. Наконец, родственники мобилизованных склонны видеть общество в целом более разобщенным — схожий эффект наблюдается и в родственных сетях с несколькими воюющими родственниками и погибшими. В этих группах тяжелый семейный опыт сочетается с более мрачным взглядом на отношения между людьми: меньше ощущения единства, больше недоверия и несправедливости.

Тем не менее, эта критичность имеет свои пределы. Среди родственников мобилизованных отрицательная оценка деятельности Путина встречается вдвое чаще, чем среди родственников участников войны, не упомянувших о мобилизации, — 26 против 13%. Положительные оценки деятельности Путина дает здесь также меньшее, но все еще большинство респондентов — 55 против 66%. Соответственно, доля тех, кто считает необходимым как можно скорее найти замену Путину, достигает в этой группе 33% (против 22% в партии родственников контрактников), но 50% согласны с тем, чтобы Путин и дальше оставался на своем посту. Таким образом, при том что почти половина респондентов этой группы заявляет о неподдержке войны, лишь от четверти до трети, судя по их ответам, склонны проецировать свое несогласие на фигуру президента. Наоборот, часть респондентов склонна связывать с ним надежды на возвращение родственников с войны и окончание ее тягот.

4. Некоторые выводы

Война плотно, хотя и весьма неравномерно проникла в российскую повседневность, в том числе через родственные сети. Накопленный опыт такого рода сопричастности гораздо шире, чем можно было предположить, не имея на руках социологических данных. 

Материальная самооценка родственников контрактников несколько благополучнее средних: представители этой группы чуть реже сообщают об ухудшении положения и чуть реже ожидают дальнейших трудностей, чем респонденты, не имеющие родственников на войне. При этом родственные сети обычно существенно шире, чем круг бенефициаров денежных выплат участникам войны, хотя этот фактор и может оказывать некоторое влияние. Мобилизация, участие нескольких родственников и человеческие потери чаще затрагивают менее обеспеченные и сельские родственные сети. Здесь опыт войны переплетается с социальной уязвимостью. И отклонение от показателей семей, не имеющих воюющего родственника, здесь весьма значительное. Это связано с тем, что вовлеченность социально неблагополучных кластеров в войну существенно выше, чем социально благополучных. То есть мы имеем дело скорее не с последствиями, а с условиями этой вовлеченности.

Если рассматривать всех респондентов, имеющих родственников — участников войны, как единую группу, их оценки войны и общественной ситуации оказываются близки к тем, которые имеют не вовлеченные через родственные сети в войну респонденты. Однако этот общий показатель скрывает выраженные различия, связанные с характером вовлечения близких в войну. Эти различия могут отражать как семейный опыт войны, так и установки родственного окружения, существовавшие еще до участия родственника в войне, — установки социального круга.

В группе родственников контрактников, где мотив принуждения к отправке на войну не отмечается, поддержка «СВО» несколько выше, как и социальный оптимизм — взгляд на сплоченность окружающего общества. Среди родственников мобилизованных отношение к «СВО» более критично и, что особенно важно, — гораздо выше готовность об этом говорить и обсуждать политические вопросы. Здесь представления об обществе существенно иные: в ближнем круге оно выглядит преимущественно антивоенным, а в более дальнем — разобщенным и пронизанным недоверием.

Так или иначе, принудительный характер отправки на войну определенно сопряжен со снижением ее поддержки и более высокой готовностью это открыто высказывать. В то же время более высокий уровень поддержки «СВО» среди родственников контрактников не означает готовности продолжать войну и нести ее издержки. Большинство в общей выборке и в обеих сравниваемых группах отмечают негативное влияние войны на повседневную жизнь и ожидают дальнейшего ухудшения в случае продолжения военных действий. Хотя среди родственников контрактников доля поддерживающих новую мобилизацию несколько выше, чем среди тех, у кого пока нет воюющих родственников (25 против 20%), она все равно вдвое меньше ее противников. Запрос на прекращение войны шире отмеченных здесь различий в установках трех групп.