Суверенизация, идеологизация, имитация: чем является и чем не является сегодня российская школа

Фильм Павла Таланкина, бывшего учителя из города Карабаш, «Господин Никто против Путина» вошел в шорт-лист «Оскара». Российский оппозиционный сегмент в целом выразил восторг по его поводу, и не только он, судя по этой номинации. Картина, которую рисует фильм, скорее соответствует ожиданиям тех, кто не видит в происходящем сегодня в России ничего, кроме наступления и консолидации новой версии тоталитаризма. Главный его герой-повествователь — господин Никто — молчаливо противостоит своей камерой этому миру и в конце концов вынужден бежать из него. Фильм Таланкина снят «изнутри», но смонтирован «снаружи» — и для тех, кто «снаружи» будет его смотреть. Впечатление полной однородности показанной в фильме среды должно усиливать художественный эффект беспросветности.

Реальность же сегодняшней российской школы хотя и не выглядит более радужной, но является, безусловно, гораздо более сложной. В этой реальности пересекаются административные импульсы агрессивной идеологизации, исходящие сверху, управленческие практики, сложившиеся в предыдущие периоды, ожидания учеников и их родителей, действия и бездействия конкретных администраций и, главное, учителей «на местах». Происходящее в российской школе — это во многом отражение того, как российское общество в целом реагирует на попытку идеологизации общественной и государственной жизни, предпринятую властями в последние годы. И разбираться в подробностях этой картины довольно важно. 

Постсоветская школа: от Макаренко до «неолиберального консенсуса»

Во времена перестройки ставший одной из ранних вех меняющегося времени знаменитый «съезд педагогов-новаторов» провозгласил принципы «педагогики сотрудничества». Они отчасти опирались на модные тогда идеи возврата к началам СССР, возрождения прогрессивного коллективизма, но главным образом отразили те гуманистические и демократические идеалы конца XX века, которые подспудно формировались еще в позднем СССР. Очень скоро, впрочем, им на смену пришли более модные и радикальные демократические и либеральные идеи. В 1990 году в России появляется самый лучший за все время существования этого поста, по мнению многих педагогов, министр образования Эдуард Днепров, который очень четко артикулировал связь между образованием и политикой и связь между образованием и демократией, утверждая, что образование — важнейший политический институт, который обеспечивает воспроизводство социального порядка, и что «демократия начинается не с выборов, а с класса». В обоих случаях, впрочем, школа понималась не только как институт «знаний», но и как институт, формирующий социальное и гражданское мировоззрение.

Однако дальше ситуация в школьном образовании развивалась так, как она развивалась в стране в целом. Реальная демократия никого не интересовала, а интересовали всех экономика, потребление и рынок. Образование же в этой картине мира в основном понималось как услуга, встроенная в систему рыночных отношений. Такой («неолиберальный») подход к школе в целом сохранялся на протяжении почти двух десятилетий. Его отражением стал, в частности, и подготовленный уже во времена Медведева вполне либеральный (действующий и сегодня, хотя уже достаточно покореженный) закон об образовании. В его основе лежали принципы автономии образовательной организации и разнообразия содержания и форм образования, однако, по сути, подлинным фундаментом была идея ответственности родителей, а не государства за качество образования детей и их социализацию. 

Эта концепция вырастала не столько из демократического мировоззрения и культуры, сколько из идеологии рыночной конкуренции. Школы и вузы должны были бороться за учеников, которые приносят им деньги — как бюджетные, которые теперь привязаны к ученику, так и — по возможности — живые. А главной оценкой качества образования, соответственно, является успешность выпускников при поступлении в вузы или на работу, то есть эффективность обеспечения лучших стартовых позиций на рынке труда.

Такая система имела свои безусловные плюсы: за счет автономии и конкуренции появились и развивались очень хорошие школы, предлагавшие качественное образование и атмосферу интеллектуальной свободы. А у «ресурсных» родителей появился широкий выбор для обучения своих высокомотивированных детей. В то же время в условиях ограниченного финансирования, которое выделял консолидированный бюджет на образование, все это оборачивалось коррупцией и огромным территориальным и социальным неравенством школ и школьников. Не случайно в международных рейтингах образования, которые проверяют «среднюю температуру по больнице», в том числе ситуацию в удаленных от столицы регионах и сельских школах, Россия неизменно болталась где-то посередине, в то время как на международных олимпиадах получала (и получает) высшие награды.

Новый запрос с двух сторон

«На земле», в своей повседневности на среднем уровне школьная система была далека от сформулированного идеала автономии, разнообразия и конкуренции и во многом воспроизводила старые советские или даже еще дореволюционные лекала: оценки, классно-урочная система, однопредметная направленность уроков, кипы бумаг и отчетности, показуха и строгая иерархия от начальника департамента через директора к учителям, а затем и ученикам. И за 30 лет, с 1985 по 2015 год, от этих атавизмов в большинстве школ так и не избавились, хотя в отношении административной рамки школьные реформы 2010-х годов проникли на все уровни управленческой иерархии — и в своих позитивных, и в своих негативных проявлениях. 

С чем «неолиберальная» система в массовой школе поборолась успешно, так это с воспитательной и общественно-политической функцией образования. Школа практически полностью ушла от советских моделей в этой области. Таким образом она ограждала учителей и учеников от милитаризованного национализма, который уже стучался ей в дверь, однако одновременно отворачивалась и от наследия Днепрова, так и не став местом развития навыков демократии и коллективного самоуправления. 

Школа была вне политики, и это многих устраивало. Но не всех. В разных общественных группах с начала 2010-х годов начал формироваться запрос на гражданскую составляющую образования. Многие учителя не могли согласиться на роль персонала, который оказывает «образовательную услугу», и стремились к повышению воспитательной составляющей. Что же касается родителей, там тоже формировался запрос на то, чтобы школа выполняла общественно-политическую функцию. И если многие участники протестов на Болотной вошли в управляющие советы в школах своих детей, то другая часть родителей мечтала о гимне и флаге, смотре строя и песни и начальной военной подготовке. Согласно опросу «Левада-центра», в 2013 году 47% опрошенных положительно относились к идее обязательного пения гимна в российских школах, в то время как 39% — отрицательно; причем целиком положительно отнеслись 12%, а резко отрицательно — 11%. Здесь отразились оба имевшихся запроса.

Большинство россиян ждало и продолжает ждать от школы «хорошего образования», чтобы чадо могло поступить в колледж или вуз и затем реализоваться как способный обеспечить семью профессионал, а не как гражданин. Однако пассионарное меньшинство искало иные модели. Во времена «крымского консенсуса» 2014–2015 годов начали усиливаться голоса тех, кто хотел вернуться к старой советской школе с ее централизацией и идеологизацией. Однако никакого политического выбора в системе образования (как и в политике в целом) в этот момент сделано не было.

Поэтому когда в 2022 году Путин начал «специальную военную операцию», никакого реального идеологического сопровождения, в том числе школьного, для нее не было заготовлено. Когда же стало ясно, что «СВО» затягивается, идеологическое обоснование срочно начали конструировать, опираясь на одну из политически заряженных групп — милитаристски настроенных националистов, тех, кого стали называть Z-патриотами или попросту зетниками.

Суверенизация и идеология «занозоньки» в школьном преломлении

«Суверенная система образования… — это чрезвычайно важная, базовая абсолютно вещь. Причем будем это делать на всех ее уровнях — от школы до колледжей и вузов», — такими словами Владимир Путин дал старт Году педагога в 2023 году. И если в 2022-м система образования пыталась судорожно реагировать на очередной раз изменившиеся условия, то с 2023-го начались более системные, хотя и тормозящиеся бюрократической рутиной изменения, в которых просматриваются некоторые черты стратегии той самой «суверенизации», которая заявлена как новый курс и новая эпоха в истории российской школы постсоветского времени.

«Суверенизация» школы проявляется в двух основных процессах — вертикализации и идеологизации. Среди методов вертикализации можно выделить нормативно-институциональные — такие как введение единых федеральных образовательных программ и программ воспитания, — и неформальные, включающие прямые приказы от министерств в школы и разнообразные формы принуждения — от цифрового контроля до репрессий (→ Re: Russia: Школа военного путинизма). Вертикализация необходима не только сама по себе (в целях контроля), она также становится инструментом внедрения единообразного и идеологизированного образования. Именно это отличает имитационный путинский тоталитаризм от настоящего: здесь централизованное бюрократическое управление является инструментом идеологизации, в то время как идеология как таковая основанием и клеем единства и подчинения не становится. Внедрять ее приходится с помощью административного насилия — сама по себе она мало кого может привлечь, по сути, у нее нет собственного небюрократического актива. 

Насаждаемая идеология, которую можно охарактеризовать как консервативную, националистическую и милитаристскую, при этом не имеет ни ясной, привлекательной цели, ни яркого, эмоционально нагруженного видения будущего, ни вдохновляющих образов и харизматичных героев, ни понятных, подходящих для освоения школьником практик. Ее содержание сводится к утверждению величия российского государства, его исключительности, особого пути и места в мировой истории. Если коротко и доступно пересказать ее основную идеологему, то она состоит в том, что Россия величественна и непобедима, несмотря на козни разнообразных врагов. Россия — это «занозонька», как поется в популярной песне Татьяны Куртуковой, что заставляет извечного ее врага — Запад — точить на нее зуб.

Такая «картинка» довольно эклектично накладывается на разнообразные исторические сюжеты, от Ледового побоища до «СВО». При этом, например, авторы сценариев «Разговоров о важном», говоря о событиях Гражданской войны 1918–1922 годов, так и не определились — они за «белых» или за «красных»? «Бедность» основной конструкции не позволяет приложить ее к более сложным коллизиям. Центральным же событием российской истории и символом российской непобедимости становится Великая Победа во Второй мировой войне, вокруг культа которой и организуются основные идеологизированные школьные практики: проекты, марши, конкурсы и т.д. Добавим сюда немного довольно поверхностной (на уровне написания слова Церковь с большой буквы) религиозности и милитаризма — и мы получаем тот самый идеологический коктейль, который вливают в российских школьников.

Однако коктейль этот малоприятный на вкус и вряд ли хорошо усваивается. Во-первых, абсолютно непонятно, как эти абстрактные идеи и исторические нарративы приложить к реальной, обыденной жизни. По сути дела, их следы сложно обнаружить в окружающей учеников действительности, помимо как в школе и в официальных медиа. Даже в городских пространствах не чувствуется существенной интервенции этой идеологии (распространенные поначалу z-символы почти сошли на нет, и даже билбордов с рекламой военного контракта стало заметно меньше). За дверями школы, а точнее, тех классов, в которых проводятся соответствующие уроки, она практически не влияет на их жизнь. Между тем современная педагогическая психология имеет четкое мнение, что на уровне нравственных ориентиров усваиваются только те идеи, которые воплощаются в какой-либо практике, в то время как просто слова остаются белым шумом.

Во-вторых, единственные герои, которые предлагаются школьникам, — это давно умершие герои Великой Отечественной, которые для них так же далеки, как герои войны 1812 года, или же участники «СВО», которые современным российским обществом в качестве героев не воспринимаются и скорее вызывают опасение, презрение или зависть — к их льготам, но не к участи (→ Re: Russia: Герои — наемники — жертвы). В общем, ни с теми, ни с другими ассоциировать себя школьники не могут. В-третьих, единственный образ будущего, который предлагает эта идеология, — это постоянно рожающая девочка и умирающий за родину мальчик. Вряд ли такое видение может хоть кого-то вдохновить — весь прочий багаж одобряемых социальных и карьерных моделей, с которым имеют дело школьники, с этим не стыкуется. 

Следует также отметить, что идейно-воспитательная концепция «Разговоров о важном» в целом выглядит намеренно эклектичной. Такие темы, как забота о пожилых или раздельный сбор отходов, вполне отвечают модернизационному запрос и представлениям о гражданском воспитании условных «людей с Болотной». В то время как вторая половина сценариев изобилует идеологическими маркерами, которые, напротив, устраивают z-патриотов. Среди некоторых родителей, которые интересуются, чем занимаются их дети в школе, сложилась практика узнавать накануне тему очередного «разговора о важном» и, если это что-то токсичное, — просто не отправлять детей в школу. 

Рутинизация идеологизации

Подобных родителей, конечно, меньшинство. Большинство же вовсе не следят за тем, что рассказывают на идеологических уроках, в частности, на «Разговорах о важном», которые воспринимается просто как дополнительный «классный час». Так же, впрочем, воспринимает это и большинство учителей.

Всю эту идеологическую подделку должны внедрять в головы и души школьников люди, которые сами не верят в то, что написано в учебных программах, единых учебниках и программах воспитания, а лишь воспроизводят несколько спущенных сверху практик: «Разговоры о важном», единые программы предметов гуманитарного профиля, идеологические элементы в таких предметах, как ОБЖ или труд, акции молодежных официозных организаций вроде «Юнармии» и «Движения первых». Все мероприятия должны быть проведены в известном количестве и отражены в отчетах.

Если читать новости про российскую школу (и смотреть фильм Таланкина), можно подумать, что она превратилась чуть ли не в тоталитарную казарму: с мрачными ритуалами, жестким контролем и местечковыми энтузиастами с горящими глазами. Реальность сильно отличается от этого. Административный сигнал, посланный со Старой площади, проходя через все звенья выстроенной вертикали и фильтр школьной рутины, искажается и слабеет. Да, полностью игнорировать требования системы невозможно, однако «сделать вид» или «выполнить для галочки» — вполне реально. Чем, собственно, и занимаются большинство учеников, учителей и даже директоров.

И если среди учителей есть те, кто поддерживает идеологические инициативы, видя в них восстановление утраченной воспитательной роли школ или, как герой фильма Таланкина Павел Абдульманов, возможность карьерного роста, то родители в большинстве своем воспринимают идеологические предметы либо как пустую формальность, либо как помеху на пути к профессиональному образованию. Ученики же получают из всей этой идеологической показухи единственный серьезный навык — навык лицемерия, которое, конечно, является большой проблемой для нравственного состояния общества, но в то же время выглядит формой «негативного сопротивления». 

В известном смысле можно сказать, что программа идеологизации школьного образования споткнулась о наследие авторитарного неолиберализма, воспитавшего безыдейность, аполитичность и атомизацию как главные навыки и условия жизненного успеха. При этом тщательно выстроенная административная вертикаль также предпочитает действовать в формально-бюрократических рамках, мало заботясь об «идейном» результате своей деятельности. Если сигналы сверху вниз, хоть и в искаженном виде, доходят, то сигналы снизу практически не слышны. В результате у системы нет возможности отслеживать эффективность своих действий и выстраивать работающую стратегию. 

В то же время административно-бюрократическая деятельность по идеологизации образования, не достигая своей основной цели, безусловно, имеет множество негативных для школы последствий в виде повышенной нагрузки на учителей и учеников, вынужденных проводить множество мероприятий «для галочки», снижения качества образования, усиления атмосферы тревожности и агрессии. В целом можно сказать, что «суверенизация» школы убирает плюсы «неолиберальной» образовательной политики — автономию, свободу, конкуренцию — и оставляет минусы: неравенство, бесправие учителей (которые из обслуживающего персонала родителей превратились в обслуживающий персонал государства) и усиливающуюся от бесконтрольности и монополизации коррупцию, — прибавляя к ним политическую пропаганду. 

Будущее — между апатией и действием

Осенью 2025 года Министерство образования завершило работу над новой Стратегией развития образования до 2036 года. Из проекта с очевидностью следует, что власти продолжат начатое в последние три года: вертикализацию и милитаристско-националистическую идеологизацию школы. Однако в ближайшие годы эти усилия будут в еще большей степени наталкиваться на объективные ограничения. 

В частности, дефицит образовательного бюджета, который уже ощущается на региональном уровне, будет только расти в связи с ухудшением экономической ситуации. В результате под нож пойдут не только региональные, но и федеральные образовательные расходы. А это будет сказываться и на условиях, в которых будут учиться школьники, и на мотивациях учителей, и на качестве образования, и, разумеется, на его идейно-воспитательном контуре. 

Качество образования в целом будет снижаться и из-за высокой идеологической нагрузки, уничтожения конкуренции образовательных программ, учебников, педагогических подходов и закрытости, отрезанности школы от международного сотрудничества. То, что будет преподавать школа, будет совершенно не соответствовать потребностям учеников и родителей, которые ждут от нее развития навыков коммуникации, креативности и самоорганизации. А продолжение репрессий и возвращение с «СВО» родителей с ПТСР только усилит негативные тенденции в психологической атмосфере школы. 

Это очень печальная картина, но она очень далека от картины воссоздания тоталитарной школы и атмосферы патриотического единомыслия, как это часто представляется «снаружи». И главное отличие заключается в том, что российская школа все еще остается пространством для действия. Бюрократизация и рутинизация спущенного сверху идеологического проекта оставляют для него достаточное место. В том числе и отмеченная выше эклектичность программы «Разговоров о важном», которую используют многие учителя. Недавно профсоюз «Учитель» провел оригинальную акцию — превратил один из «разговоров» в рассказ о трудовых правах и профсоюзном движении. И это не просто смелый поступок. Любая коллективная политизация (а пропагандистские уроки в школе — это и есть коллективная политизация, пусть и «правильно» окрашенная и насильственная) подрывает те основания, на которых стоит российский авторитаризм, — деполитизацию и атомизацию.

Я смотрела фильм Таланкина, постоянно думая о другой истории. Мой старый приятель, которого назовем здесь условным именем Григорий, работает в большом университете, одном из самых престижных. В начале войны Григорий подумывал последовать примеру многих коллег и уехать, благо опыт жизни за границей, связи и финансовые возможности у него были. Однако, взвесив решение на внутренних весах, понял, что его место в России. И сделал совершенно другую вещь. Григорий устроился в школу учителем истории. И не в какую-нибудь элитную, а в школу в совсем маленьком городе в одной из соседних с Москвой областей. Теперь раз в неделю он едет несколько часов на машине туда и обратно, чтобы ученики в российской «глубинке» могли услышать альтернативную точку зрения и развивать критическое мышление. 

И таких учителей в России немало. Но в отличие от тех, которых мы видим в фильме, о них никто не знает, им не дают премии, они не собирают восторженные отклики в сети. Напротив — выполняют свой учительский долг под постоянной угрозой репрессий. Потому что считают, что российская школа — это не тоталитарная зона, в ней идут более сложные процессы, которые оставляют пространство для будущего, и это не позволяет махнуть рукой на следующие поколения россиян.