Кому нужна российская кафала? Российские власти приступили к радикальной реорганизации модели трудовой миграции

Концептуальная революция: от либеральных взглядов к крайне правым

В октябре прошлого года Владимир Путин своим указом утвердил новую Концепцию миграционной политики на 2026–2030 годы. Первый подобный документ появился еще в 2012 году и был рассчитан на период до 2025 года, однако уже в 2018-м был заменен новой версией Концепции (тоже на период до 2025 года), в которую в 2023-м был внесен ряд дополнений и поправок. В итоге четыре версии Концепции (2012, 2018, 2023, 2025) отразили эволюцию взглядов российских властей и, видимо, прежде всего самого Путина после его возвращения в президентское кресло в 2012 году. При этом вектор миграционной политики развернулся практически на 180 градусов.

Концепция 2012 года носила прагматичный и весьма либеральный характер (одобренная Путиным в июне, она готовилась еще в президентство Дмитрия Медведева). Документ декларировал, что «переселение мигрантов на постоянное место жительства» в Россию является «одним из источников увеличения численности населения страны», а «привлечение иностранных работников… в соответствии с потребностями российской экономики является необходимостью для ее дальнейшего поступательного развития». Таким образом, признавались две цели и два основных инструмента миграционной политики: (1) постоянная миграция и абсорбция мигрантов как средство восполнения естественной убыли населения и (2) временная трудовая миграция как насущная потребность экономического развития. При этом особо была подчеркнута значимость демографического аспекта: «За последние два десятилетия миграционный прирост в значительной степени компенсировал более половины естественной убыли населения», — отмечалось в документе. 

Концепция-2012, таким образом, исходила из представления о России как малонаселенной стране, переживающей демографический спад, а потому нуждающейся в мигрантах, которые ассимилируются на новом постоянном месте жительства и способствуют воспроизводству населения (рождаемости), поддержанию размеров внутреннего рынка труда и потребления и предотвращению депопуляции территорий (см. ниже врезку «Фактические результаты миграционной политики»). Одним из приоритетов миграционной политики, соответственно, декларировалось создание условий и инфраструктуры для адаптации и интеграции мигрантов.

В версии 2018 года — уже в начале следующего срока Путина — задачи миграционной политики были заметно скорректированы. В этом документе говорилось, что «основным источником» восполнения населения и обеспечения экономики трудовыми ресурсами «должно оставаться его естественное воспроизводство», а «миграционная политика является вспомогательным средством» решения демографических и экономических проблем. Роль «оседлой миграции» в качестве инструмента решения демографической проблемы была резко понижена. Это соответствовало новым настроениям в Кремле. В 2016 году была расформирована Федеральная миграционная служба. Ее функции в части контроля миграции вернулись к МВД, а задачи привлечения и ассимиляции мигрантов утратили самостоятельную значимость. В 2017 году на заседании Совета безопасности Путин объявил о перезапуске масштабной программы поддержки рождаемости и семей с детьми. Этот новый стратегический акцент и отозвался в Концепции-2018 словами о «естественном воспроизводстве».

В версии 2018 года среди задач миграционной политики появились «защита национального рынка труда», а также «защита и сохранение русской культуры, русского языка и историко-культурного наследия народов России, составляющих основу ее культурного (цивилизационного) кода». То есть миграция выглядела теперь не только как необходимый инструмент экономического развития, но и как значимый источник угроз — языку и «культурному коду», рынку труда, а также угроз «криминальных и террористических», о которых тоже было упомянуто. Кроме того, в документе ставилась задача «противодействия пространственной сегрегации, формированию этнических анклавов», которые представали еще одной сопутствующей миграции угрозой. 

Таким образом, в этой версии Концепции уже вполне просматривались новые идеологические веяния («цивилизационный код») и новый, «проблематизированный» образ миграции, а основной акцент миграционной политики сместился в сторону охранительных мер. Текст Концепции-2018, в котором, кстати, в качестве примера негативных последствий миграционной политики был упомянут европейский миграционный кризис 2014–2015 годов, отразил переход от умеренно либерального к правоконсервативному взгляду на миграцию.

Внесенные в 2023 году, уже после начала войны, поправки касались возвращения населения на оккупированные («присоединенные») территории Украины и миграции их жителей вглубь России, а также упрощения некоторых бюрократических процедур. В то же время в рамках традиционной цели миграционной политики — адаптации иностранных граждан — понятие «адаптация» было существенно расширено. Помимо знания русского языка, оно включало теперь «усвоение… присущих российскому обществу правосознания и правовой культуры», а также «приобщение к традиционным российским духовно-нравственным ценностям». В этой версии также впервые была поставлена задача «увеличения масштабов организованного привлечения иностранных граждан к осуществлению трудовой деятельности».

Наконец, новейший вариант Концепции, утвержденный в 2025 году, отразил окончательный идеологический переворот в подходе к миграционной политике. В первых же абзацах документа заявлено, что Концепция разработана с учетом «прежде всего Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей», а одной из задач миграционной политики объявлено содействие «переселению в Российскую Федерацию… иностранных граждан из государств, навязывающих деструктивные неолиберальные идеологические установки». Миграционная политика становится частью «идеологического фронта» — она призвана сохранять и укреплять правильные ценности и противостоять неправильным. При этом международная миграция в целом рассматривается скорее как неизбежное на данном этапе зло, последствия которого необходимо тщательно контролировать и минимизировать.

Основные же усилия органов власти, согласно Концепции-2025, должны быть направлены на «ускорение перехода к целевому организованному набору иностранных работников (прежде всего прибывающих без виз), предусматривающему возможность работы у конкретного работодателя… в течение определенного срока на основании трудового договора и разрешения на работу» и «сокращение нерегулируемого сегмента рынка труда иностранных работников», а также «ограничение пребывания в Российской Федерации… членов семей иностранных граждан». В связи с этим концепция ставит задачи «повышения ответственности работодателей», снижения нагрузки на социальную и медицинскую сферы, связанной с пребыванием членов семей трудовых мигрантов, и оговаривает возможность обучения мигрантов по «основным общеобразовательным программам», то есть в школе, лишь при условии сдачи теста на знание русского языка.

Теракт как триггер: борьба с прежней моделью

Реальная модель трудовой миграции в России во второй половине 2010-х — начале 2020-х годов формировалась прежде всего с учетом того, что основным источником рабочей силы являлись страны ближнего зарубежья, граждане которых имели право безвизового въезда в Россию. При этом граждане стран ЕАЭС имели свободный доступ к рынку труда, а граждане других безвизовых стран (Таджикистана, Узбекистана, Молдовы, Азербайджана) должны были покупать патент. В начале 2020-х годов на первую категорию (граждане стран ЕАЭС) приходилось, по данным Росстата, 30% всех въезжающих в Россию иностранцев, а на вторую — больше 40%. Введение системы патентов на трудовую деятельность вело к формированию системы не столько оседлой, сколько циркулярной долговременной трудовой миграции, при которой работники в течение многих лет приезжают на заработки на длительные сроки. В 2015–2021 годах ежегодно выдавалось около 1,7 млн патентов, в основном гражданам Узбекистана и Таджикистана; в 2022 году — 2 млн, а в 2023–2025-м — в среднем 2,2 млн. При этом, по данным миграционного департамента МВД, осуществляли трудовую деятельность в России в 2025 году 3 млн мигрантов, а в 2024 году — 2,8 млн. Дефицит же рабочей силы, по расчетам экономиста Николая Ахапкина, составлял в 2023 году порядка 4,8 млн человек.

Концепция-2025 вполне явно направлена на создание барьеров к оседлости и семейной миграции (ограничение доступа к медицинской и социальной инфраструктуре, языковой барьер) и прямо ставит целью замещение существующей модели долговременной трудовой миграции (прежде всего модели «безвизовый въезд + патент») системой организованной «вахтовой» миграции, когда работники въезжают под утвержденный запрос конкретных работодателей на определенный срок, после чего покидают страну и не имеют самостоятельного доступа к рынку труда.

Хотя на концептуальном уровне новый подход был утвержден лишь в конце прошлого года, на практике переход к новой миграционной политике начался раньше — после теракта в «Крокус Сити Холле» в апреле 2024 года. Несмотря на то что теракт стал провалом российских спецслужб, которые не поверили предупреждениям иностранных разведок, «ответственность» за него была в значительной степени возложена на сложившуюся модель трудовой миграции и в целом трудовых мигрантов из Центральной Азии (→ Re: Russia: Авторитарная дисфункция). Впрочем, как видно из анализа эволюции российской миграционной политики, теракт лег на удобренную почву уже происходившего к этому времени в Кремле идеологического разворота в отношении к миграции.

После теракта, помимо массированных облав и рейдов МВД, в результате которых, по утверждениям ведомства, из России в 2024 году было выдворено более 100 тыс. мигрантов, российские власти почти сразу приступили к ужесточению миграционного законодательства. Были приняты нормы, определяющие порядок высылки мигрантов, расширены права МВД по принятию таких решений, сокращен с 180 до 90 дней срок безвизового пребывания. Председатель Думы Вячеслав Володин отчитывался в конце 2024 года о 13 законодательных нововведениях, ограничивающих мигрантов (→ Re: Russia: Миграционно-оккупационный баланс). Кроме того, по российским регионам прокатилась волна вводимых местными властями ограничений на работу в определенных сферах деятельности для трудовых мигрантов. Полномочия регионов распространяются именно на выдачу патентов (которые также теперь привязаны к определенному региону), поэтому такие ограничения били в основном по гражданам безвизовых стран, работающих по патенту (Таджикистан, Узбекистан, Азербайджан, Молдова). Квоты, распространяющиеся на работников из стран ЕАЭС, также вводились, но уже постановлениями правительства; в 2025 году они были в очередной раз снижены, хотя и с большим количеством региональных исключений.

В соответствии с логикой нового варианта концепции на протяжении 2024–2025 годов разворачивалась борьба с диаспоральными организациями, которые борцы с миграцией позиционировали не иначе как этнические ОПГ. В Думе в настоящий момент находятся на рассмотрении несколько законопроектов, ограничивающих как создание, так и права таких организаций, отмечает узбекское издание POLITIK Central Asia. Регулярной практикой стали агрессивные рейды в места массового проживания мигрантов, в том числе с привлечением «добровольных помощников» полиции — националистических организаций «Русская община» и «Северный человек» (→ Re: Russia: Союз Кремля и русского народа).

Антимигрантская кампания 2024–2026 годов в значительной мере пропитана исламофобией. В частности, СМИ широко освещали инцидент, в котором мигранта оштрафовали и выдворили за то, что он совершал намаз в присутствии других жильцов общежития. «Отягчающим обстоятельством» стали повешенные на дверь расписание молитв и тексты на арабском, что суд счел «миссионерской деятельностью». Националистические паблики повторяли рассуждения о том, что исламскую трудовую миграцию из ближнего зарубежья было бы лучше заместить не-исламской — буддистами, индуистами или последователями других христианских конфессий.

Расширение правовых оснований для выдворения мигрантов — еще одно модное направление антимиграционной политики. Такое решение теперь принимается во внесудебном порядке, а Вячеслав Володин обещает, что очередной законопроект распространит эту меру на 43 статьи КоАП вместо сегодняшних 22. В их число войдет и безразмерное «нарушение общественного порядка», одним из проявлений которого стало считаться публичное совершение намаза, и столь же расплывчатое «распространение в интернете информации, оскорбляющей человеческое достоинство и общественную нравственность».

Также еще до подписания Концепции-2025 власти приступили к активной борьбе с оседлостью и семейной миграцией. В течение декабря 2024 года были оперативно приняты поправки к закону об образовании, вводившие тестирование знания русского языка для приема в школу. При этом депутаты пресекли попытку Министерства образования установить порог прохождения теста на уровне 30% и настояли на его повышении до 90%, что даже выше уровня требований к школьному выпускному экзамену. В итоге тест «завалили» в том числе многие русские дети, которые переезжают с родителями по программе переселения соотечественников. Для детей же из Центральной Азии он становится запретительным барьером.

А в марте нынешнего года Дума проголосовала в первом чтении за установление еще одного порога для семейной миграции — финансового. Этот законопроект предусматривает, что каждый трудовой мигрант, который привез в Россию семью, должен доказать доход не ниже прожиточного минимума на каждого из ее членов. В случае с Москвой это 22 112 рублей для трудоспособных людей и 19 677 — для детей. К тому же авансовый платеж НДФЛ необходимо платить за каждого несовершеннолетнего ребенка, и если зарплата окажется ниже или налог не будет оплачен, патент аннулируется.

На пороге оргнабора: состоится ли российская кафала?

Таким образом, на протяжении 2024–2025 годов российские власти оказывали систематическое давление на сложившуюся с середины 2010-х модель безвизовой трудовой миграции, создавая дополнительные барьеры для «оседлости» и ограничивая нерегулируемый доступ мигрантов к рынку труда за счет запретов и квот. А с конца 2025 года, как того требует новая Концепция, приступили к созданию механизмов ее постепенного замещения новой моделью организованной «вахтовой» миграции (российские чиновники иногда называют ее «возвратной»).

Новая миграционная политика имеет две основные цели: (1) замещение нерегулируемой миграции со свободным доступом к рынку труда регулируемой и (2) замещение потоков безвизовой миграции из центральноазиатских стран за счет организованной визовой миграции из дальнего зарубежья. Последняя цель связана как с фобиями в отношении исламского терроризма, так и с новым приоритетом миграционной политики, которая рассматривает оседлую миграцию как зло и противодействует ей. Соответственно, если раньше считалось, что наличие общего исторического и культурного багажа с гражданами постсоветских государств является благом, обеспечивая их более высокую адаптивность, то теперь, напротив, оптимальным считается набор мигрантов из далеких стран с визовым режимом, имеющих минимум стимулов и возможностей адаптироваться в России.

Еще в начале 2025 года в обзоре региональной экономики ЦБ отмечал, что в связи с региональными ограничениями на работу трудовых мигрантов по найму предприятия вынуждены искать трудовые ресурсы в странах Южной Азии. Взгляды российского и регионального руководства устремились в направлении бедных стран этого региона — Индии, Шри-Ланки, Бангладеш, Вьетнама, Непала, Мьянмы — и даже стран черной Африки. Публикации о том, как индийские мигранты устроились в России и работают лучше, чем узбеки и таджики, стали появляться в российских СМИ. А некоторые примеры выглядят совершенно анекдотически и абсурдно: так, например, в Оренбург, лежащий на пути из Центральной Азии в Россию, вследствие острой нехватки сотрудников коммунальных служб завезли несколько десятков дворников из Сенегала. Однако российские власти намерены поставить организованную трудовую миграцию на широкую ногу, в частности — за счет заключения межправительственных соглашений о поставке рабочей силы. Такое соглашение было подписано в ходе визита Путина в Индию в конце 2025 года.

Размер индийского рынка труда составляет около 700 млн человек, официальная безработица находится на уровне около 5% (в реальности она значительно выше), а средние зарплаты — в диапазоне $200–300. И в этом смысле она действительно выглядит потенциально «неограниченным источником трудовой миграции», как говорил недавно вице-премьер Дмитрий Мантуров. Впрочем, по данным экспертов рынка, которых цитируют «Ведомости», общие затраты предприятия на организованное привлечение одного работника из Индии составляют порядка 170 тыс. рублей. В расчете на год это 14 тыс. сверх зарплаты ежемесячно. Таким образом, с учетом денег, отправляемых на родину в объеме средней индийской зарплаты и необходимых для проживания в России, работник из Индии будет обходиться примерно в 50 тыс. рублей в месяц.

Однако пока число индийских рабочих в России очень скромное. По словам спецпредставителя Путина по «устойчивому развитию» Бориса Титова, при квоте для Индии на 2026 год в 72 тыс. трудовых мигрантов реальное число въехавших, скорее всего, будет почти вдвое меньше — около 40 тыс. Таким образом, индийское направление в действительности не пользуется особой популярностью даже в весьма ограниченных объемах, и чем обернутся единичные «истории успеха», о которых рассказывают СМИ, при масштабировании индийской миграции, никому неизвестно. Всего же утвержденная правительством квота на наем работников из визовых стран в 2026 году составляет пока 279 тыс. человек, что меньше 10% рынка, если верить цифрам МВД.

В целом, организационная рамка новой модели миграции прописана в разработанном МВД пакете законопроектов, который в начале мая, по сообщениям министерства, поступил в Думу. Законопроекты предполагают проведение с 1 января 2027 года «эксперимента» на территории всех российских регионов за исключением Москвы и Московской области. Работодатели и работники должны будут регистрироваться в соответствующих реестрах МВД и оставлять свои запросы, на основании которых будут выдаваться разрешения на наем работников, после чего сменить регион или работодателя для мигранта станет невозможно. Предполагается, что на территории проведения эксперимента иные формы найма иностранных работников будут запрещены (не очень понятно, как это будет действовать в отношении жителей стран ЕАЭС, который образует единую зону свободного доступа к рынку труда). Впрочем, исключение из эксперимента Москвы и области означает, что он распространится примерно на половину рынка трудовой миграции в России. Так, например, в 2025 году на два эти региона пришлось чуть больше 1 млн патентов из 2,3 млн (45%), по данным МВД. В Московском регионе и в остальной России, таким образом, в 2027–2029 годах будут действовать две разные модели трудовой миграции.

Модель организованной миграции ограниченно применяется в других странах (в основном для завоза «сезонных» рабочих) и является базовой во многих странах Персидского залива (так называемая кафала). Основные проблемы ее применения в России достаточно очевидны. Прежде всего она снижает гибкость рынка: работодатели должны заранее заявлять свои потребности и не смогут изменить параметры запроса в течении срока действия разрешений. Особенно много сложностей это доставит сервисной экономике и торговле, а также малым и средним предприятиям, которые будут нести издержки оргнабора и нарушения его жестких правил при небольшом по объему запросе на работников и необходимости быстрой адаптации к меняющимся условиям спроса и предложения.

Противоречащая экономической и рыночной логике негибкость системы практически неизбежно приведет к формированию как рынка нелегальных работников (эта проблема есть и в странах Залива), так и теневого рынка рабочей силы. То есть появятся компании, которые будут получать квоты на мигрантов по оргнабору, а затем сдавать их в субаренду компаниям, которым срочно потребовались рабочие руки. Эта практика была распространена в 2000-е годы, и странно ожидать, что теперь будет иначе, отмечает экономист и специалист по миграции Ольга Чудиновских. В определенном смысле ситуация просто вернется в 2000-е годы — эпоху до введения патентной системы, которая в значительной мере легализовала и стабилизировала модель трудовой миграции.

Иллюзией, скорее всего, окажутся надежды властей как на то, что работодатели смогут социально контролировать своих работников, так и на то, что появление полутора-двух миллионов выходцев из Индии и Южной Азии, не знающих языка и местных социальных обычаев, создает меньший потенциал социальных конфликтов, чем пребывание в России выходцев из Узбекистана, Таджикистана и Киргизии, работающих в России на возвратной основе в течение уже многих лет.

Так или иначе, создание новой системы находится пока в зародыше и представляет собой достаточно сложную бюрократическую конструкцию. Даже если эта система станет в конце концов работоспособной, на это уйдет несколько лет. Между тем агрессивные и идеологизированные усилия по ее внедрению и давление на старую модель уже сегодня создают «кассовый разрыв» в миграционных потоках, в особенности на региональном уровне, и в то же время стимулируют трудовых мигрантов из Центральной Азии к переориентации на новые рынки труда, указывают эксперты, а правительства их стран — на создание программ содействия им в этом.

Структурная нехватка рабочей силы, усугубленная войной, милитаризацией экономики и военной эмиграцией, уже стала значимым макроэкономическим фактором, влияющим на динамику цен и потенциал роста, отмечают эксперты, в том числе совсем недавно и в очередной раз — председатель ЦБ Эльвира Набиуллина. Эксперимент по радикальной смене миграционной парадигмы и созданию новой модели практически с нуля в такой ситуации выглядит достаточно иррациональным с экономической точки зрения. И это неудивительно, поскольку он инициирован глубоко идеологизированным, правопопулистским взглядом на миграцию, силовым мышлением «противодействия угрозам» и непрофессионализмом силовых органов, делающим это «противодействие» максимально затратным для общества и экономики. В условиях стагнации и вероятного сокращения российской экономики в ближайшее время кадровый голод скорее всего сменится значительным сокращением рабочих мест, однако радикальное снижение уровня гибкости рынка труда создаст серьезные проблемы для работодателей и будет препятствовать возвращению экономики к росту.