Клинч консерватизма: удастся ли построить в России православный Иран?


Воинствующий консерватизм, традиционализм, семейные ценности, православие и изоляционизм всё более обретают статус новой государственной идеологии. Российские власти предполагают, что, чтобы мобилизовать традиционалистские предрасположенности (традиционалистский «код») российского общества, необходимо лишь ограничить влияние Запада и «пятой колонны». Однако это мнение глубоко ошибочно. Российский консерватизм имеет свой ограниченный ареал и специфический политический профиль. Поэтому продвижение традиционализма в качестве официальной идеологии, скорее, снижает поддержку действующего режима в российском обществе. Впрочем, в условиях военного шока и роста уровня репрессий это может быть еще не так заметно.

Мечта о православном Иране

После начала войны в Украине Россия вошла в пике стремительной деградации публичной сферы. Необходимость оправдания войны толкает власти к резкому расширению идеологического контроля. Из библиотек изымаются книги; учебники, художественная литература и произведения искусства проверяются на предмет соответствия их содержания «семейным ценностям»; происходит повсеместная милитаризация школьного образования и воспитания; деградирует высшая школа. С редким для современного мира напором и скоростью власти насаждают элементы официальной квазиидеологии, складывающейся вокруг навязываемых обществу антимодернизационных ценностных нормативов: гомофобии, традиционных «семейных ценностей», православия, государствоцентризма, антивестернизма, милитаризма и т.п. 

Нельзя сказать, что этот консервативный идеологический поворот связан с войной. Война лишь придала этой политике размах и агрессивность, подкрепив их репрессиями. Но мечта о православном Иране на месте России преследует Путина с начала 2010-х годов и мотивирована стремлением ограничить идейное влияние Запада на российское общество. После массовых протестов 2011–2012 годов, с начала своего третьего президентского срока, Владимир Путин пытается «нормализовать» российское общество на позициях консервативного традиционализма: актуализирует православную повестку и те самые традиционные ценности, прославляет патриархальность и патернализм, противопоставляя их «ценностному распаду» Запада, апофеозом которого выступает ЛГБТ-толерантность.

Однако успехи этой политики на протяжении десяти предвоенных лет оставались весьма ограниченными. И это не случайность и не недоработка. Предполагалось, что импульс «мягкой силы» в виде стимулирующей государственной политики актуализирует консервативные предпочтения «глубинного народа» — консервативной массы, составляющей ядро российского населения. Однако исследования показывают, что консерватизм и патриархальность ценностей российских граждан по многим вопросам сильно преувеличены, а навязанные официальные нарративы вступают в прямое противоречие с реальными предпочтениями населения. 

Патернализм и компенсаторный консерватизм

Среди традиционных ценностей для россиян характерна высокая степень доверия к руководителям и начальникам. Этим, например, объясняются взлеты рейтингов доверия к прежде неизвестным государственным функционерам после их назначения на высокие посты во властной пирамиде. 

Так, в начале января 2020 года опросные службы вообще не измеряли рейтинг начальника налоговой службы Михаила Мишустина, однако уже с середины прошлого года он занимает вторую строчку в рейтинге доверия россиян политикам — с 15–18%, по версии «Левада-центра» (лидеру рейтинга Владимиру Путину доверяют 40–43% опрашиваемых). Таким же образом когда-то пришел в политику Владимир Путин, и на этом же механизме основано относительно высокое доверие населения к губернаторам, получающим свое назначение в Москве. Это проявление приверженности к политическому патернализму или патронализму, которое исследователи прослеживают в России как на микроуровне малых сообществ, так и на макроуровне федеральной политики.

В то же время высокое доверие к начальству среди граждан России соседствует с ценностями личного выбора, когда речь касается разводов, абортов и до- или внебрачного секса. В этом отношении российское общество вовсе не выглядит традиционалистским — напротив, оно кажется достаточно эмансипированным. Вмешательство церкви в личную жизнь, в государственные дела, в процессы обучения и воспитания российское общество также совсем не поддерживает. По данным «Левада-центра», доля тех, кто считает, что религии не должно быть в школе, выросла с 19% в 2016 году до 31% в 2022-м. 

Политолог Марлен Ларюэль полагает, что такое противоречие между низовым спросом и политикой пропаганды традиционных ценностей «сверху» — общая черта постсоциалистических стран, переживших недавно фундаментальные изменения. Гомофобия, ксенофобия, национализм и религия являются тем, что замещает идеологический вакуум, возникший после падения коммунистических диктатур в Восточной Европе. Консервативные и националистические политические силы доминируют в современной политике в Польше, Венгрии, Сербии, Болгарии и др. Это следствие консервативного сдвига, который произошел там в 1990-е годы и являлся защитной реакцией населения, отразившей его стремление к стабильности и нормализации, а не отказ от самих изменений. 

В политическом плане эти консервативные устремления на первом этапе выражались в России в голосовании за КПРФ и ЛДПР. Позднее, как показали исследования, распространенный в 1990-е «красный пояс» российских регионов (где избиратели активно поддерживали КПРФ) сменился на «православный пояс» (высокая доля относящих себя к РПЦ и высокие результаты «Единой России» на выборах). Однако такая смена электоральных предпочтений вряд ли связана с ростом православного самосознания. Скорее, здесь наблюдается смена политического актора, выражающего патерналистскую повестку: с теряющей влияние КПРФ — на партию власти, «Единую Россию». 

Индивидуализм вместо традиционализма

Однако компенсаторный консерватизм (реакция на стрессы предшествующего периода) вовсе не был единственной и доминирующей тенденцией. Как показали пять волн исследования динамики ценностных типов российских граждан в 2008–2018 годах, за этот период произошел существенный сдвиг в направлении индивидуалистических ценностей, заметно сократилась доля ценностей «сохранения» и людей, для которых «характерна сильно выраженная ценность экзистенциальной безопасности, которая в поисках защиты и руководства побуждает к ориентации на социальное окружение, на авторитеты и на государство».

Социолог Андрей Щербак на данных Европейского опроса ценностей (European Social Survey) показал, что в период крымской патриотической «возгонки» 2014–2016 годов сначала наблюдается всплеск консервативных настроений, но затем — их неуклонный спад. Ценности лоялизма и конформизма подскочили (с –0,1 и –0,2 соответственно в 2012 году до +0,7 и +0,8 — в факторных оценках), но уже с 2015 года началось снижение их поддержки (в 2018-м лоялизм был на уровне +0,3, а конформизм — на уровне +0,2). Поддержка традиционалистских ценностей выросла совсем незначительно (с +0,1 в 2014-м до +0,3 в 2018-м). Религиозность, к слову, в период 2010–2016 годов оставалась на уровне 0,0, а к 2018-му тоже немного снизилась. Данные «Левада-центра» подтверждают наличие тренда на более скептичное отношение российского общества к публичной активности РПЦ и идее ее политического влияния. Так, с 17% в 2016 году до 29% в 2021-м выросла, по данным «Левада-центра», доля тех, кто считает, что церковь оказывает чрезмерное влияние на государственную политику (недостаточным это влияние и в 2016-м, и в 2019 году считали 17%).

Мечта Владимира Путина о православном Иране противоречила фундаментальным трендам социальной динамики в российском обществе. Однако нельзя сказать, что усилия властей не дали никаких результатов.

Религия лицемерия

Можно сказать, что к концу 2010-х годов сложилось некоторое единство между низовым консерватизмом определенной части общества и консервативным нарративом, продвигаемым со стороны власти. Последний рассматривался средним российским обывателем отчасти как «нормативный». Однако это единство было сильным скорее в политическом спектре — оно выражалось в государствоцентризме, конформизме, патернализме, — но не в части ценностей, связанных с религиозностью, семейными моделями и другими зонами индивидуального выбора.

Социологи Софья Лопатина, Вероника Костенко и Эдуард Понарин показали, что россиянам, как и представителям других посткоммунистических обществ, свойственно публичное ценностное лицемерие: публично осуждать добрачный секс, разводы, аборты, однако в реальности рассматривать их как норму. Марлен Ларюэль обратила внимание, что в отношении религии действует похожая логика: граждане готовы манифестировать свою причастность к Русской православной церкви, однако уровень реальной религиозности — готовности соблюдать церковные обряды и т.п. — от этого очень далек. 

Так, около 30% тех россиян, кто идентифицирует себя в качестве православных, не верят в существование бога. Более поздние данные LegitRuss показали еще более низкие результаты: только 55% респондентов заявили о своей принадлежности к какой-либо религии, из них только 81% назвали своей религией православие — таким образом, православными считают себя только 41% опрошенных. При этом, по данным социологов, в церковь в России ходит существенно меньше людей — от 2 до 6% опрошенных в зависимости от того, как поставлен вопрос. С этой точки зрения Россия относится к числу самых светских стран Европы.

Лицемерие касается не только религиозности, но и антизападничества. Как известно из многочисленных антикоррупционных расследований, продвигавшие идею о деградации Запада идеологи режима скупали на полученные от него гранты европейскую недвижимость.

Лицемерие не является каким-то генетическим свойством жителей России и соседних стран. В действительности оно маркирует их политическую пассивность — зазор между официально продвигаемыми нарративами и реальными практиками и нежелание этот зазор преодолевать. Лицемерие — это форма лояльности, при которой отсутствие политических прав обменивается на относительно высокий уровень индивидуальной свободы.

Отпиливая сук, на котором сидишь

Так или иначе, российский консерватизм «снизу» и консерватизм «сверху» не совпадают друг с другом, вопреки чаяниям политических менеджеров режима. Политолог Генри Хейл считает, что реальная ориентация на консервативные ценности среди россиян ниже, чем уровень поддержки непосредственно Путина. Хейл пишет, что общество в России начала 2020-х годов оказывается весьма разделенным по вопросам сексуального поведения и взаимоотношения полов, и на данных LegitRuss показывает, что явные элементы патриархата готовы публично поддерживать менее половины россиян. Значительное меньшинство считает мужчин лучшими политическими лидерами, чем женщины, и утверждает, что мужчины должны иметь приоритет в поисках работы; только 5% готовы выступать за неравную ответственность по уходу за детьми. 

В результате исследователи полагают, что противоречия между реальными установками и навязанным официальным нарративом могут расколоть общество и оттолкнуть от режима те группы, которые готовы поддерживать начальство и лично Владимира Путина, но не готовы придерживаться всего комплекса «традиционных ценностей» и радикального антивестернизма. Политолог Кэти Стюарт показывает, что откровенная гомофобия является почвой для консервативной консолидации россиян, однако не способна сгладить противоречия, связанные с национальным, конфессиональным и социальным разнообразием российского общества. Как и Хейл, Стюарт пишет, что если идеологическая политика Кремля будет становиться более конкретной («семейные ценности», православие), то это может стать источником конфликтов как в неправославных регионах, так и в регионах с преобладанием светских и модернизационных ценностей.

Этот конфликт уже сейчас проявляет себя в крайне слабой поддержке нарративов власти и низких рейтингах ее одобрения среди молодых поколений — и в ближайшем будущем может распространиться на средние возраста. Защитный механизм лицемерия сохраняет свойственный значительной части российского населения лоялизм, его готовность существовать в условиях отсутствия политических свобод. Однако попытка подкрепить этот лоялизм с помощью навязываемого традиционализма и расширяющихся ограничений в потреблении и образе жизни приведет, скорее, к обратному эффекту — снижению поддержки власти, не способной представить населению ясной социальной перспективы и в то же время все более вторгающейся в зону его личных свобод.


Читайте также

26.12.22 Идеологии Экспертиза Режим имперской паранойи: война в эпоху пустословия Михаил Ямпольский Любые рациональные объяснения причин вторжения России в Украину выглядят недостаточными и неудовлетворительными, потому что оно само не имеет рациональных оснований. Война с Украиной — это пустота, обрастающая цепочками бесконечного воспроизведения псевдосмыслов. Накачанная риторикой и проекциями в театрализованные ритуалы, она организовывает действительность в простые и доступные порядки, которые, в силу своей простоты, легко и повсеместно усваиваются. 04.10.22 Идеологии Аналитика Нужна ли мобилизации философия войны? Марлен Ларюэль Новый этап войны, в который Россия вступила после объявления «частичной мобилизации», ставит режим Владимира Путина перед необходимостью предложить своим гражданам полноценную философию войны, которая была бы способна оправдать их гибель. Из чего состоит идеологический репертуар, который Кремль может использовать для дальнейшей эскалации? 28.09.22 Идеологии Экспертиза Идеология безыдейных Андрей Зорин, Екатерина Шульман, Александр Панченко, Гульназ Шарафутдинова Авторитарные режимы уделяли идеологии огромное внимание в XX веке, но в XXI для них скорее характерна идейная пассивность. Однако для развязанной Путиным войны необходима не только военная, но и политическая мобилизация, а значит, эта война нуждается в идеологических нарративах, которые способны захватить и консолидировать население. Есть ли у сегодняшнего российского режима идеология?