В ожидании контрреволюции: Куба перед лицом неизбежной трансформации с неопределенным результатом

Есть все основания полагать, что после завершения нынешнего витка конфликта на Ближнем Востоке, а возможно и раньше, Куба может стать следующим приоритетным внешнеполитическим направлением администрации США. Об этом свидетельствуют как нарастающее давление Вашингтона на Гавану, так и высказывания Дональда Трампа, подтверждающие, что он рассматривает кубинский кейс как политически выгодный и не требующий при этом значительных усилий. В середине марта 2026 года он говорил о начавшихся контактах с Кубой и о возможности действий в отношении этого карибского острова сразу «после Ирана», допуская даже формулу «дружеского поглощения» (friendly takeover).

Самая долговечная левая диктатура Латинской Америки не случайно неизменно оказывается в фокусе внимания как республиканских, так и демократических администраций США. Куба остается исторически и геополитически заряженной темой, где сходятся память о ракетном кризисе 1962 года, повторяющиеся волны массовой эмиграции кубинцев в США, особая роль Флориды, расположенной буквально в 90 милях от острова, а также широкая проблематика незавершенного наследия холодной войны и стратегической безопасности Западного полушария. По этой причине любой острый кризис вокруг Гаваны автоматически перемещается в американскую внутриполитическую повестку.

От экспорта революции к борьбе за выживание

После революции 1959 года Куба быстро превратилась не просто в островное социалистическое государство в военно-политическом контуре советского блока, но в активный внешнеполитический проект. Помимо попытки размещения на острове российских ракет, вызвавшей Карибский кризис — один из ключевых эпизодов холодной войны, в 1960–1970-е годы Гавана пыталась создать вооруженные повстанческие очаги по всей Латинской Америке, поддерживая леворадикальные движения и партизанские группы, а затем стала важным участником советской геополитики и прокси-конфликтов в Африке (Ангола, Эфиопия). Внешнеполитическая экспансия придавала режиму особый международный вес. При этом с 1960 по 1990 год финансовая помощь СССР Кубе составила, по разным оценкам, от $65 млрд до $100 млрд — очень большие деньги по тем временам. 

Распад СССР поставил Кубу на грань системного обвала. В начале 1990-х годов страна вошла в так называемый особый период: резкое сокращение импорта, хронический дефицит топлива, продовольствия и валюты, падение ВВП на треть. Именно тогда, в 1993–1996 годах, одновременно с усилением репрессий начался первый цикл вынужденных реформ: власти легализовали хождение доллара и (впоследствии) евро, расширили режим самозанятости, разрешили работу фермерских рынков, начали активнее развивать туризм и открыли отдельные сектора для прямых иностранных инвестиций, заключив, например, в 1994 году специальное соглашение с Испанией. Кубинцы нередко прибегали к паллиативным решениям. В частности, для компенсации дефицита мототранспорта было закуплено более миллиона китайских велосипедов и около 60 тыс. трехколесных грузовых повозок. В целом, принятых мер оказалось достаточно для стабилизации макроэкономической среды и — для отказа от дальнейших рыночных реформ из опасений ослабления партийного контроля (→ Thomas: Cuba: Pursuit of Freedom). Этому способствовало также заключение в 2000 году стратегического альянса между Фиделем Кастро и Уго Чавесом. С тех пор на протяжении четверти века ключевым внешним ресурсом для Гаваны оставался Каракас. Сформировалась бартерная схема: Куба направляла в Венесуэлу десятки тысяч врачей, учителей, технических специалистов, а также советников в сфере безопасности и разведки, а взамен получала на льготных условиях до 80–100 тыс. баррелей нефти в день. На пике, в 2012 году, прямая финансовая помощь, субсидии и инвестиции со стороны Каракаса составили $14 млрд (12% ВВП Кубы).

Однако с середины 2010-х годов, в результате нарастания кризиса в самой Венесуэле и заметного падения там добычи нефти, эта модель начала разрушаться. Куба вновь столкнулась с хроническим дефицитом топлива и необходимостью искать разовые поставки у других партнеров, включая Иран и Россию. Нарастающий внешнеэкономический стресс совпал с постепенным отходом Фиделя Кастро от дел и усилением его брата Рауля, который в разгар глобального финансового кризиса стал инициатором второго цикла реформ. В 2008–2011 годах власти начали осторожное обновление постреволюционной модели: передавали государственные земли в аренду, продолжали расширять режим самозанятости, смягчали ограничения на куплю-продажу жилья и автомобилей и пытались сократить чрезмерно раздутый госсектор (его доля по числу занятых уменьшилась в эти годы с 84 до 75%). Однако эти реформы оказались недостаточными, чтобы поддержать экономический рост, и по-прежнему не касались политической системы: речь шла не о либерализации, а о попытке через ограниченное расширение рыночных отношений уменьшить хроническую неэффективность (→ Mesa-Lago, Pérez-López: Cuba Under Raúl Castro). 

Одновременно проявилась и другая тенденция: ключевые доходные сектора экономики все более концентрировались в руках военного бизнес-конгломерата GAESA, который при Рауле Кастро взял под контроль важнейшие государственные бизнесы, включая гостиницы, банковский сектор, логистику, розничную торговлю, и стал оператором от 40 до 60% валютных потоков острова (→ Vidal: Invisible Elephant in Cuba’s Macroeconomic Stabilization).

Важной внешней рамкой второго цикла реформ стала краткая оттепель при Бараке Обаме. В 2014–2016 годах Вашингтон и Гавана восстановили дипломатические отношения, смягчили часть ограничений на поездки, денежные переводы и деловые контакты, а визит Обамы на Кубу в 2016 году символически закрепил возможность частичной нормализации. Для кубинского руководства это означало появление надежд на рост зарубежного туризма, переводов, инвестиций и в целом на более мягкую международную среду без отказа от политической монополии компартии. Но после прихода к власти первой администрации Трампа сворачивание «разрядки», возвращение санкционного давления и дальнейшее сокращение венесуэльской подпитки (поставки нефти к этому времени упали на 50%) заметно сузили пространство для неспешной модернизации. 

Третий цикл реформ начался уже в 2020-х годах, в условиях тяжелых последствий пандемии, сохраняющихся жестких санкций и продолжающейся перестройки властной иерархии, институционально закрепленной новой конституцией. Формально произошли важные структурные изменения, например были разведены полномочия президента, премьер-министра и министра обороны, прежде сосредоточенные в руках братьев Кастро. Символически это завершало целую историческую эпоху. На деле, однако, за семейством Кастро остались контрольные полномочия, а Рауль фактически сохранил за собой общее руководство вооруженными силами и функции серого кардинала. В экономической сфере наиболее заметными шагами стали валютная и курсовая унификация с января 2021 года, легализация малого и среднего частного бизнеса и осторожное открытие экономики для капитала диаспоры. В результате частный сектор впервые за десятилетия превзошел государственный по стоимости розничных продаж. Таким образом, при наличии явных признаков глубокой разбалансировки старой модели воспроизводства, эти меры уже вышли за рамки ограниченной адаптации. 

Фаза истощения и коррозия несущих опор

Однако нынешний кризис охватил все ключевые сферы жизни острова, от энергетики и финансов до демографии и социальных структур, и требует более решительных мер по реформированию системы. Процессы, происходящие на Кубе, укладываются в понятие коллапса государства-субсидии. Стала распадаться та особая форма постреволюционного порядка, в котором внутренняя устойчивость обеспечивалась сочетанием авторитарного насилия, идеологической мобилизации, внешних субсидий и геополитической ренты. Пока эти связки работали, режим мог прозябать в бедности, постоянно затягивать и откладывать реформы, но оставаться удивительно живучим. Когда все эти основания треснули и начали одновременно ослабевать, возникло пространство для транзита. 

С 2019 по 2025 год кубинская экономика сократилась более чем на 10%. Резко вырос торговый и фискальный дефицит (до 13,5% ВВП). Как следствие, даже по официальным данным инфляция в последние несколько лет не опускалась ниже 25% — в то время как ее реальный показатель в прошлом году, по расчетам международных экспертов, составил около 70%. С 2021 года остров покинуло более миллиона человек при общем населении около 11 млн. Это крупнейший исход с момента революции. 

Эмиграция, с одной стороны, на протяжении десятилетий служила для выпуска социального и политического давления. Отъезд части недовольных, экономически активных и наиболее мобилизованных групп ослаблял внутреннее напряжение. А благодаря денежным переводам, семейным связям, культурным практикам и надеждам на возвращение кубинская диаспора в США превратилась в один из значимых внешних ресурсов выживания системы. Так, переводы и посылки из США (в среднем в 2010-е годы они составляли от $2 млрд до $4 млрд ежегодно наличными и до $3 млрд в товарном виде, преимущественно для перепродажи) давали до 35% ресурсов, необходимых для финансирования кубинской экономики, и охватывали более 70% населения. По своему значению они нередко превосходили поступления от туризма и традиционных экспортных отраслей, включая добычу никеля и производство табака. Эти потоки, безусловно, заметно ослабляли санкционный прессинг, частично замещая те ресурсы, которые экономика острова не могла произвести самостоятельно. Другим фактором «подрыва» американских санкционных усилий стал переход на импорт продовольствия из США стоимостью до полумиллиарда долларов ежегодно, что составляет более 40% всех сельскохозяйственных поставок из-за рубежа. (Государственная модель управления сельским хозяйством привела к глубокому упадку сельхозпроизводства на острове. Дело дошло до того, что страна, в свое время специализировавшаяся на производстве сахарного тростника (в 1980 году экспорт сахара составлял около 8 млн т), стала закупать бразильский и американский сахарный песок. В целом, только с 2020 года производство сельхозпродукции сократилось на 40%.)

С другой стороны, миграционный клапан эффективен до тех пор, пока режим способен сочетать отток населения с сохранением базовой управляемости. В последние годы эмиграция достигла таких масштабов, что стала подрывать демографическое воспроизводство, кадровую основу и внутренний рынок. Она перестала быть политическим предохранителем и превратилась в фактор истощения.

На фоне острого топливного и финансового давления (с января 2026 года вследствие американской блокады поставки нефти на остров практически прекратились, а туристический кластер, один из важных источников валютных поступлений, перестал приносить сколь-либо заметную выручку) ускорился распад базовой инфраструктуры повседневности. Только в марте 2026 года Куба пережила три крупных отключения электроэнергии, в том числе общенациональный блэкаут. А за последние четыре месяца произошло пять масштабных обрушений энергосистемы, сопровождавшихся перебоями водоснабжения. Была введена жесткая система распределения топлива. Именно поэтому кубинский кризис сегодня выглядит столь глубоким: энергетические коллапсы, дефицит топлива и продовольствия, хронический износ инфраструктуры начинают разрушать самый нижний уровень социальной функциональности.

Кризис больше не является временной экономической или социальной дисфункцией. Государство стало терять способность обеспечивать нормальность жизни и вынуждено искать опору за рамками прежней модели.

Долговечность кубинского режима нельзя объяснить какой-то одной причиной: репрессиями, харизмой революционного поколения, донорскими вливаниями или наличием лазеек в обход американского давления. Она стала результатом специфического сочетания сразу нескольких факторов, которые теперь либо ослабли, либо начали работать против системы.

Так, власть десятилетиями пользовалась исходным революционным мифом, эклектически объединившим идеи антиимпериализма, национализма, социальной справедливости и защиты суверенитета малой страны перед лицом великой державы. История революции сохраняла роль политического языка, через который интерпретировались и оправдывались жертвы, лишения и международная изоляция. Дефицит мог быть представлен как цена суверенитета; внешнее давление — как подтверждение исторической правоты; массовая эмиграция — как бегство «пятой колонны». Сегодня этот символический ресурс практически иссяк и не способен мобилизовать молодые поколения, которые официальной формуле «Родина или смерть» противопоставляют лозунг «Родина и жизнь», ставший политическим и культурным символом нового протеста. Песня «Patria y Vida» превратилась в неофициальный гимн массовых антиправительственных демонстраций 2021 года, а участники протестных акций последних лет продолжают скандировать его как сознательную инверсию старого революционного канона. По сути, ускорился процесс распада легитимности системы, жизнеспособность которой в основном обеспечивается теперь институциональной инерцией и ритуальной лояльностью. 

Окончательно обесценилось значение кубинских выборов как управляемой формы политической мобилизации и символического подтверждения существующего порядка. Конституция 2019 года сохранила за компартией статус «высшей руководящей силы общества и государства», заранее исключив какой-либо партийный плюрализм. Электоральный процесс происходит под постоянным надзором так называемых комитетов защиты революции, действующих в тесной связке со структурами госбезопасности и правоохранительными органами, и выполняет уже не мобилизационную, но дисциплинарно-контрольную функцию. Таким образом, в отличие от многих современных автократий, кубинская система не имеет даже ограниченной электоральной конкуренции. Это важно для анализа вариантов будущего транзита.

Стране крайне необходима политическая деэскалация, которая подразумевает освобождение всех политических заключенных, прекращение репрессий и легализацию политической деятельности как таковой. По оценкам правозащитных организаций, по политическим мотивам в тюремном заключении на Кубе находится от 1214 до 1980 человек. 3 апреля, буквально накануне пасхальной недели, Гавана объявила амнистию 2010 человек. Пока неясно, есть ли среди освобожденных политические заключенные; среди 51 человека, освобожденных в марте при посредничестве Ватикана, лишь часть, по имеющимся данным, относились к политическим. 

Другим, практически исчерпавшим себя источником выживаемости системы является геополитическая рента. Ни один из ближайших стратегических партнеров Кубы, включая Россию и Китай, не готов сегодня взять остров на содержание в формате внешнего патронажа того масштаба, который ему обеспечивали сначала СССР, а затем Венесуэла.

Особенность кубинского режима заключается также в том, что он управляет не ростом, а дефицитом. Это отличает его от авторитарных модернизаций, которые основывались на обещании процветания в обмен на политическую пассивность. Кубинские власти организовали общество вокруг распределения нехватки — топлива, электричества, базового потребления, свободы перемещения, доступа к информации. Дефицит стал не только экономическим состоянием, но и политической технологией. Управление дефицитом укрепляет зависимость от государства, даже если это государство слабеет. Оно делает население менее автономным, ограничивает горизонты действия; повседневная энергия уходит не на политическую мобилизацию, а на выживание. Подобная слабость парадоксальным образом производит и особый тип устойчивости: бедность, усталость и нехватки снижают не только легитимность власти, но и способность общества к координации. Однако у этой логики есть предел. Когда дефицит подрывает базовую инфраструктуру жизни, он в свою очередь подрывает уже не только социальную автономию, но и саму государственность. Режим теряет способность быть надежным распределителем дефицитов. 

Таким образом, нынешняя кубинская система — это постреволюционный порядок с отложенным транзитом, вошедший в фазу истощения, но все еще обладающий достаточной институциональной плотностью, чтобы блокировать или замедлять собственное преобразование. Именно такие системы нередко переживают особенно затяжные и противоречивые переходы.

В предчувствии транзита

Для понимания возможных сценариев кубинского транзита полезно попробовать определить природу режима, уже пережившего несколько фаз постреволюционной эволюции. Современную Кубу, пожалуй, нельзя отнести ни к категории стран классического тоталитаризма, ни к обычной военной диктатуре, ни к стандартному электоральному авторитаризму. Вырисовывается достаточно сложное определение, включающее набор ключевых компонентов: поздний постреволюционный патримониально-бюрократический авторитаризм дефицита.

Изначально кубинская революция несла в себе четко выраженные тоталитарные черты. Она стремилась как к политическому контролю, так и к глубинному преобразованию общества, морали, культуры, труда и самого типа гражданской субъектности. Но современная Куба в строгом смысле не является тоталитарной. У режима больше нет ни прежней мобилизационной энергии, ни преобразовательского размаха, ни убедительного проекта будущего. Система требует лояльности, но уже не может генерировать энтузиазм; она сохраняет официальную коммунистическую доктрину, которая существует как язык ритуала, а не как программа политического действия. К сегодняшней Кубе более применимо понятие посттоталитарного или постреволюционного общества. Первоначальная революционная матрица работает как механизм символической инерции, который оправдывает сохранение монополии на власть, но не способен создавать коллективно переживаемое будущее.

Нельзя свести Кубу и к типу военной диктатуры. Военные и силовые структуры играли и продолжают играть фундаментальную роль, в том числе в управлении экономикой. Но их доминирование встроено в более широкую партийно-государственную матрицу. Военные здесь не автономный правящий корпус, как в классических военных режимах Латинской Америки XX века, а один из центральных столпов постреволюционного порядка. И любой будущий транзит будет иметь дело не с проблемой «возврата военных в казармы», а с более сложной задачей перераспределения власти внутри глубоко милитаризованного партийно-государственного аппарата.

Ключевой характеристикой поздней фазы кубинского революционного режима является его патримониальная логика. Формально Куба сохраняет черты институционализированной партийно-государственной системы, но фактический доступ к власти, ресурсам и экономическим возможностям определяется не безличными процедурами, а встроенностью в сети политического покровительства, личной лояльности и неформального доступа к центрам принятия решений. В таких условиях бюрократия становится каналом политически регулируемой привилегии.

Это обстоятельство особенно важно в контексте будущего транзита. Патримониально-бюрократические режимы редко распадаются в логике «свобода против диктатуры». Гораздо чаще конфликт разворачивается вокруг того, кто получит контроль над новым экономическим пространством, кто унаследует наиболее доходные сектора старой системы, какие гарантии безопасности и собственности получат старые элиты и каким образом политическая монополия будет (или не будет) конвертирована в постреволюционное экономическое господство. Иными словами, главный вопрос состоит не только в том, будет ли переход, но и в том, кто именно сумеет присвоить его политические и экономические результаты.

Сегодня транзит действительно выглядит более вероятным, чем когда-либо. Молодые поколения уже не живут в парадигме 1959 года, их политический язык, что видно по характеру массовых протестов, строится не вокруг жертвенности революции, а вокруг идеи нормальной жизни, достоинства и будущего. Усиливается роль диаспоры, причем не только как семейного и финансового ресурса, но и как политического и символического внешнего «кубинского мира». Расширение частного сектора меняет внутреннюю карту зависимости: общество все больше нуждается в правилах, которые старый режим не может обеспечить, в предсказуемости, защите собственности, надежности контракта, нормальной связи с внешним миром. Возрастание этих потребностей еще не гарантирует перехода, но делает его более возможным. 

Среди противников перемен — прежде всего партийно-государственная верхушка, которая боится утраты монополии на определение допустимого. Силовые структуры опасаются расплаты за репрессии — люстрации и утраты иммунитета. Распределительная бюрократия и низовой аппарат остерегаются разрушения привычных норм существования раньше, чем возникнут новые. Наконец, идеологическое ядро воспринимает глубокий переход как форму капитуляции перед внешним миром.

Потенциальная коалиция перемен остается неоднородной и гораздо менее организованной, чем гвардия «старого режима». В нее входят частный и полулегальный негосударственный сектор, в котором заняты 1,6 млн человек из примерно 4 млн работающих. При этом США уже начали точечно экспортировать топливо именно для этого сектора, пытаясь поддерживать не государство, а независимые экономические ниши. Во-вторых, это диаспора, для которой открывается возможность постепенно включиться в реинтеграцию страны. В-третьих, это часть технократического аппарата и отдельных хозяйственных групп внутри системы. В-четвертых, это уже и более широкие слои общества, для которых встал вопрос обеспечения базовой нормальности, доступа к электричеству, лекарствам, транспорту, возможности зарабатывать и жить без постоянного дефицита.

Однако следует иметь в виду, что в кубинском случае, если политическое окно для перемен откроется, особенно остро встанет вопрос о собственности. Именно поэтому транзит здесь почти неизбежно будет сопровождаться риском номенклатурной или силовой приватизации самого процесса перемен. После революции 1959 года были конфискованы активы американских компаний и частных владельцев, и эта история не закрыта. В 1996 году США приняли закон Хелмса–Бертона, который не только кодифицировал эмбарго, то есть вывел его из режима президентских решений и сделал зависимым от Конгресса, но и создал юридическую рамку имущественных претензий: его третий раздел позволяет американским истцам подавать иски против тех, кто извлекает выгоду из конфискованной собственности. В 2019 году Дональд Трамп прервал многолетнюю паузу в применении этого механизма, и иски стали реальным фактором риска. Верховный суд США уже рассматривает дела компаний Exxon и Havana Docks — на кону миллиарды долларов возможных требований. Это означает, что любой кубинский переход неизбежно столкнется не только с политическим вопросом «кто правит?», но и с вопросом «кто владеет?».

И здесь возникает важная развилка. Если имущественная тема примет форму тотального реванша, это резко усилит сопротивление старых элит и силового аппарата. Если же переход попытается полностью обойти вопрос конфискаций, он столкнется с юридическими и политическими ограничениями со стороны США, поскольку эмбарго не сводится к воле одного президента. Это делает кубинский транзит заведомо более сложным, чем это кажется с первого взгляда. Именно поэтому наиболее серьезное противостояние, скорее всего, будет происходить не между «режимом» и «демократией» в чистом виде, а между двумя стратегиями: управляемой мутацией старого порядка и реальным транзитом, связанным с демонтажом партийно-бюрократической монополии, новой легитимацией и решением имущественных споров.

Транзит: сценарии и внешние акторы

В описанных выше обстоятельствах та или иная форма трансформации режима выглядит сегодня абсолютно неизбежной, и вопрос заключается лишь в том, по какому сценарию она будет развиваться. Первый из возможных сценариев — управляемая мутация сверху. Режим признает ограничения старой модели, но старается спасти себя через частичное экономическое открытие, диаспоральный капитал, внешние сделки и минимальную деэскалацию, не отказываясь от принципа политической монополии.

Второй — договорный, или пактовый транзит. Часть старой элиты, новые внутренние акторы, диаспора и внешние посредники приходят к многоуровневой сделке: сначала стабилизация и деэскалация, затем демонтаж монополии, потом открытие рынков и только затем новая конституционная и электоральная рамка. Это самый продуктивный, но и самый политически сложный сценарий. Третий сценарий — затяжной кризисно-авторитарный дрейф. Кризис продолжается, режим не рушится, внешние сделки лишь снимают пики напряжения, диаспора используется как ресурс, но не включается как политический субъект, а внутреннее переучреждение откладывается. Это один из самых вероятных сценариев, если ни внутренние, ни внешние силы не окажутся готовы к более глубокому пакту. Четвертый сценарий — кризисный перелом. Наложение энергетического коллапса, социального истощения, элитного раскола и внешнего давления разрушает старое равновесие. Переход ускоряется, но становится более опасным и хаотичным.

Главный вопрос состоит не в том, будет ли транзит как таковой, а в том, кто и в какой последовательности придаст ему политическую форму, в том числе — какие внешние акторы могут подтолкнуть Кубу к тому или иному сценарию?

Опыт 2014 года показывает, что крупнейший прорыв в американо-кубинских отношениях в период президентства Обамы был подготовлен через скрытые каналы в Канаде и Ватикане. Значение имеют и конкретные участники такого процесса. В эпоху обамовской «разрядки» важную закулисную роль играл Алехандро Кастро Эспин, сын Рауля Кастро, полковник МВД и один из его ближайших помощников в сфере безопасности. Его ресурс состоял не в публичном дипломатическом статусе, а в сочетании семейной близости, доверия силового ядра и прямого доступа к центру принятия решений. Нынешние неформальные контакты связаны уже с внуком Рауля Кастро, Раулем Гильермо Родригесом Кастро, бывшим телохранителем деда и фигурой, стоящей на пересечении семейного круга, силового аппарата и военно-хозяйственного контура GAESA. Такие посредники могут выполнять функцию гарантов для старой властной структуры. Но именно поэтому они вряд ли могут стать публичными лицами послекастровской Кубы. Их ценность — в доступе, конфиденциальности и доверии, а не в возможной политической учредительной роли.

Ватикан остается одним из немногих акторов, обладающих проверенным опытом приемлемого посредничества с Гаваной. Так, в январе 2025-го и в марте 2026 года Куба освободила, соответственно, 553 и 51 заключенного в рамках гарантированной Святым Престолом договоренности. Эта повторяющаяся схема показывает, что Ватикан по-прежнему функционирует как канал гуманитарной и политической связи, через который можно тестировать границы возможного. Эта роль приобрела новое значение при первом американском папе Льве XIV, который сохраняет перуанское гражданство.

Роль России сегодня — прежде всего политико-символическая, но не системообразующая. Москва неоднократно сообщала о намерении продолжать поставки нефти Кубе и о готовности предоставить иную помощь. Очевидно, что Кремль стремится сохранить Кубу как символический антиамериканский плацдарм, но российские возможности ограничены. 31 марта российский танкер «Анатолий Колодкин» доставил на Кубу 730 тыс. баррелей нефти, осуществив первую крупную поставку за три месяца. Этого объема, по экспертным оценкам, хватит для обеспечения минимальных нужд острова ориентировочно на 10 дней. И это весьма показательно. Россия может использовать кубинский кризис как элемент геополитического торга с Вашингтоном и как демонстрацию антисанкционной солидарности, но не обладает ресурсами для реального спасения режима.

Китай выглядит более значимым актором в структурном смысле. Пекин постепенно вытеснил и Москву, и Каракас как главного внешнего благодетеля. В частности, в прошлом году КНР финансировала 55 кубинских инвестиционных проектов, поставляла солнечные панели, комплектующие и часть топлива. Пекин интересуется Кубой не только как символическим союзником, но и как объектом более прагматичного присутствия (энергетика, инфраструктура, кредитование, технологии наблюдения). Именно поэтому Китай вряд ли будет заинтересован в резком и хаотическом транзите. Если Россия может способствовать затягиванию кризиса через политическую поддержку и ограниченные «энергетические» жесты, то Китай способен сильнее влиять на форму транзита: поддерживать сценарий управляемой мутации и препятствовать такому развитию событий, которое резко сократило бы зависимость Гаваны от китайского участия.

Роль транзакционной геополитики, адептом которой выступает сегодняшняя американская администрация, в проекции на сценарии транзита выглядит двойственной. С одной стороны, транзакционная политика предпочитает управляемые обмены системным преобразованиям, потому что системные преобразования трудно гарантировать и еще труднее продать внутренней аудитории. В результате транзакционный подход часто ограничивает глубину перемен и благоприятствует первому и третьему сценариям — управляемой мутации и затяжному дрейфу. Он дает возможность старому порядку выжить через уступки, не меняя своей основы. С другой стороны, транзакционная геополитика может выступить и как катализатор политического процесса. Она способна открыть те каналы деэскалации, без которых более глубокий транзит невозможен: скрытые переговоры, частичные гарантии, освобождение заключенных, ограниченные энергетические окна, согласованные шаги по миграции, тестирование реакции старого аппарата на уступки. В этом смысле проблема не в самой транзакционности, а в том, становится ли она логикой процесса или только его начальной дипломатической стадией.

Именно в этой перспективе особое значение приобретает фигура государственного секретаря США Марко Рубио. Его роль на кубинском направлении нельзя свести к обычной бюрократической функции. Рубио — сын кубинских иммигрантов, и эта биографическая линия встроена в его политическую идентичность и в его восприятие кубинского режима.

С одной стороны, Рубио может оказаться одним из немногих американских политиков, способных совместить жесткость давления с пониманием внутренней кубинской чувствительности. Он лучше многих знает реальную цену уступок для старого режима, значение диаспоры, эмоциональную нагрузку темы суверенитета и памяти об изгнании. В этом смысле его участие может способствовать переходу от грубого языка смены верхушки режима к более точной архитектуре управляемого и пактового переустройства. С другой стороны, именно личная и символическая насыщенность кубинского вопроса делает его склонным к более жесткой и в конечном счете более транзакционной линии. Так или иначе, Куба для Рубио является потенциальным проектом политического наследия. Если при его участии удастся добиться управляемого сдвига без миграционного обвала, прямого военного вмешательства и гуманитарного хаоса, это станет одним из самых значимых этапов его карьеры и усилит потенциальные президентские перспективы. Но если давление и транзакционный торг приведут лишь к дальнейшей дестабилизации, энергоблокаде, хаотической миграции или полуразрушенному переходу без нового порядка, тогда именно он рискует оказаться персонально связанным с провалом.