Контрэлитные репрессии: сколько чиновников и зачем сажают в России в военное время

Контрэлитные репрессии как инструмент консолидации власти

Репрессии в отношении элит — не менее важная часть репрессивных стратегий автократий, чем политические репрессии. В то время как последние призваны подавлять несогласие и критику режима, первые используются, чтобы дисциплинировать элиты и гарантировать их лояльность — как частного бизнеса, так и административного аппарата, определяя все более подчиненное место последнего по отношению к аппарату силовому.

При этом политические и идеологические чистки в духе Сталина и Мао давно уступили место механизмам избирательной борьбы с коррупцией и экономическими преступлениями, поскольку идеология в современных автократиях играет гораздо менее, а коррупция — гораздо более значимую роль. Борьба с коррупцией в таких режимах не противостоит коррупции, но наоборот — образует с ней двуединый механизм управления. Единство коррупции и селективной борьбы с коррупцией позволяет укрепляющейся автократии осуществить переход от «горизонтальной» коррупции снизу (захват или приватизация государства чиновниками и частным бизнесом) к «вертикальной», контролируемой сверху коррупции. «Вертикальность» здесь означает не простую передачу части ренты снизу вверх (хотя такие практики встречаются), но указывает на способность контролировать как потоки коррупционной ренты, так и ее сборщиков. Переход к вертикальной коррупции был осуществлен в России в 2000–2010-е годы и являлся оборотной стороной нараставших политических ограничений (→ Darden: The Integrity of Corrupt States; Rochlitz, Kazun, Yakovlev: Property Rights in Russia after 2009). 

Двуединый механизм коррупции и избирательной борьбы с коррупцией позволяет (1) сохранять коррупцию в качестве основной мотивации бюрократической элиты, стимулирующей ее лояльность («пряник»); (2) страховать эту лояльность угрозой «отложенного наказания» («кнут»); (3) добиваться определенного уровня эффективности управления, ограничивая коррупцию рамками, в которых она не вступает в явное противоречие с политическими интересами режима; (4) обеспечивать ротацию бюрократической элиты и карьерные лифты для нижних этажей; и, наконец, (5) поддерживать низкий моральный авторитет государственной бюрократии, усиливая персоналистское начало режима («справедливый царь и жадные бояре»).

На протяжении всех 25 лет путинского правления двуединый механизм коррупции и избирательной борьбы с коррупцией оставался не просто одним из главных инструментов управления, но и инструментом консолидации власти и трансформации самого режима — его прогрессирующей автократизации и сопутствующего ей роста репрессивности. Этот процесс можно проследить на истории уголовных преследований российских губернаторов и мэров.

С 2000 по 2008 год фигурантами уголовных дел стали 13 губернаторов (1,5 дела в год). Однако ни одно из них не сопровождалось арестом и не закончилось реальным сроком. В конце 2004 года Путин провел реформу, отменяющую прямые выборы губернаторов, и как раз в том же году фигурантами уголовных дел оказались известные в губернаторском корпусе политические фигуры: А. Лисицын, К. Титов, Д. Аяцков, — способные возглавить сопротивление непопулярной у населения и региональных элит реформе. Ни один из них также не был осужден, однако эти дела стали инструментом давления, а кампания губернаторских уголовных дел 2000-х в целом снижала авторитет и самостоятельность политически еще довольно сильного в то время губернаторского корпуса.

С 2009 по 2013 год единственным фигурантом в этой категории и первым осужденным на реальный срок оказался тульский губернатор В. Дудка (2011). Его дело стало в известной мере прообразом будущих «чисток» в региональных администрациях и губернаторском корпусе, которые в полную силу развернулись в 2014–2018 годах. За пять лет фигурантами уголовных дел стали сразу 14 глав регионов (в среднем — почти по три дела в год), пять из которых были действующими. Причем, за исключением одного, все получили теперь реальные сроки — по 8,5 лет в среднем. После волны протестов конца 2011 — начала 2012 года Путин был вынужден вернуть выборы губернаторов, однако после аннексии Крыма получил возможность укрепить свою власть и с помощью этой кампании превратить их выборность в полностью фиктивный и подконтрольный Кремлю механизм.

Репрессивная кампания против губернаторов позволила осуществить радикальную перестройку региональной власти. В ее тени были заменены около 85% действующих губернаторов (→ Кынев: Губернаторы в России), а в целом ряде региональных администраций и правительств шли расследования, развивавшиеся по принципу снежного кома и потенциально угрожавшие большому числу региональных чиновников. В целом уровень репрессий против топ-чиновников вырос с единичных случаев в 2000–2011 годах до 17 в год в 2011–2012-м и 36 в год — в 2015–2018-м (→ Петров, Рогов: Репрессивные практики). Именно в этот промежуток времени в основном произошло подчинение региональных администраций воле Москвы, а региональные элиты утратили возможность существенно влиять на их деятельность (→ Кынев: Региональные элиты эпохи «СВО»).

Если число дел против губернаторов выросло в 2012–2021 годах в полтора раза к периоду 2002–2011-го (с 12 до 18 случаев), то уголовные дела против мэров имели более ровную динамику: 46 в первом периоде и 58 — во втором. Изучавшая эти дела политолог Ольга Масютина полагает, что примерно в половине случаев их причиной стали претензии к работе мэра (performance-driven cases, 48%), а в другой половине подоплекой дел были конфликты мэров с региональными властями, федеральными группами влияния или их политическая позиция (→ Masyutina: Politicized Сorruption in Authoritarian Multilevel States). При этом стоит обратить внимание на два всплеска преследований мэров — в 2005–2008 (сразу после отмены избираемости губернаторов) и 2015–2018 годах: число преследований достигает в эти периоды семи случаев в год, в то время как в прочие годы в среднем составляет четыре (график 1).

Две эти волны совпали с резким сокращением числа городов с избираемыми мэрами: среди региональных столиц избранные мэры в начале 2000-х были в 85–90% городов, к началу 2012 года их осталось немногим более 40%, а в 2019-м — лишь 8%. По всей вероятности, даже антикоррупционные дела, которые не были связаны с конфликтами внутри властных элит, являлись частью большой политической кампании дискредитации института выборности мэров, которая, наряду с кампанией посадок губернаторов, позволила в течение третьего путинского срока демонтировать относительную автономию регионов и местного управления.

График 1. Уголовные преследования российских губернаторов и мэров средних и крупных городов, 2002–2025

Репрессии военного времени: от адаптации к эскалации

К концу 2010-х годов задачи по централизации управления в региональном разрезе были окончательно решены, в 2020-м новая система власти фактически закреплена поправками к Конституции. А вторжение в Украину, превратившееся в затяжную войну, создало принципиально новый контекст трансформации политического режима и репрессий в отношении элит.

Доклад центра Cedar «Репрессии элит: как и почему в военной России сажают чиновников» стал первой систематической попыткой проанализировать изменения масштабов и характера контрэлитных репрессий за годы войны, основанной на широкой базе данных и глубоком теоретическом аппарате. Параллельно с Cedar проект Re: Russia также собрал базу данных по контрэлитным репрессиям военного времени; наша выборка несколько шире по заданным критериям (подробнее см. в примечании к графику 1), но в целом сопоставима по масштабу: 250 фигурантов в базе Cedar за 2022–2025 годы и 265 — в базе Re: Russia. Наши данные в основном подтверждают, а в чем-то уточняют выводы Cedar.

Согласно собранной центром базе данных, охватывающей высший слой исполнительной бюрократии, в 2018–2020 годах уголовные дела возбуждались в отношении примерно 23 чиновников выборки в год. Это, кстати, ниже уровня предшествующих лет, когда фигурантами уголовных дел ежегодно становились в среднем, как уже упоминалось, примерно 35 чиновников. В 2021 году репрессии несколько расширились и вернулись примерно на прежний уровень — 35–36 дел в год. Главный феномен, который четко прослеживается в данных обеих баз, состоит в следующем: в то время как уровень политических репрессий сразу после начала войны заметно вырос, уровень контрэлитных репрессий, напротив, в 2022 году заметно снижается. Обратный подъем начинается только в 2023 году (чуть выше уровня 2021-го), в 2024-м частотность возбуждаемых дел выросла более чем в два раза, а в 2025-м — еще немного подросла (график 2). 

График 2. Динамика возбуждения уголовных дел в отношении чиновников высшего уровня по данным Cedar и Re: Russia, 2021–2025

Репрессивную паузу в начале войны эксперты Cedar объясняют двумя факторами. Во-первых, на этом этапе Кремль, не предполагавший перерастания «СВО» в затяжной конфликт, был занят перестройкой государственного управления и экономики под нужды войны — потребность в более жестком контроле над военной бюрократией и тылом стала актуальна позже. Во-вторых, силовому аппарату требовалось время для адаптации к новым задачам и подготовки новой волны дел.

Соглашаясь в целом с аргументом, что Кремлю в каком-то смысле «было не до того», мы склонны рассматривать эту паузу в чуть более широком контексте. Как отмечал политолог Николай Петров, на начальном этапе войны кадровые решения в целом — помимо самых необходимых — были поставлены Кремлем «на холд», то есть была приостановлена вся система обычной кадровой ротации (→ Петров: Дети, чеболи и адъютанты). Александр Кынев показал ту же картину на широком массиве региональной номенклатуры: при среднем показателе около 13 замен губернаторов в год в 2016–2021 годах в 2022-м и 2023-м число ротаций снизилось до пяти, а масштаб ротаций в руководстве региональных администраций — с 37% в год до 26%; с середины 2022 года кадровая система, по выражению Кынева, «почти замерла» (→ Кынев: Новый старт). При этом политолог отмечает напряжение и растерянность, царившие в это время в рядах региональной бюрократии, для которой война и последовавшие за ее началом политические изменения стали шокирующей неожиданностью.

Период с начала 2022-го до середины 2023 года следует, видимо, рассматривать как отдельный этап адаптации политической системы к реальности не предполагавшейся затяжной войны. Кремль был занят экстренным строительством военной машины и подавлением открытого политического недовольства, испытывал острую нехватку живой силы и серьезные проблемы с организацией военного управления. Ярким проявлением последнего стал публичный конфликт Евгения Пригожина и ЧВК «Вагнер» с руководством Министерства обороны, длившийся с лета 2022 до лета 2023 года и завершившийся подчинением группы министерству и «мятежом Пригожина». На протяжении всего этого периода Кремль воздерживается от кадровых движений и давления на бюрократию через механизм коррупционных преследований, что, по нашему мнению, является проявлением его неуверенности в стабильности и лояльности госаппарата.

После провала мятежа и ликвидации Пригожина начинается следующий этап эволюции «военного путинизма». Во второй половине 2023 года положение режима становится более устойчивым: единоначалие в армии восстанавливается, фронт стабилизируется, а государственные вливания в экономику запускают период военного экономического бума. В апреле 2024 года Кремль успешно проводит президентские выборы. Возвращение к нормальному уровню ротаций в региональных администрациях Кынев датирует второй половиной 2024 года: с июля 2024 по июнь 2025-го были заменены обычные 13 губернаторов, а уровень ротации региональных администраций вырос до 32%. Именно в этот момент Кремль преодолел прежние «растерянность и осторожность», пишет Кынев, и перешел к более жестким стратегиям — вплоть до почти «ковровых зачисток» администраций некоторых регионов.

База данных Re: Russia несколько шире по заданным критериям, чем база Cedar, т. е. помимо федеральных министров и их заместителей (а также руководителей федеральных служб с их заместителями), губернаторов, заместителей губернаторов, глав региональных правительств и их заместителей, региональных министров и их заместителей, руководителей территориальных управлений федеральных органов власти и их заместителей, мы также включили в выборку депутатов Думы и сенаторов, руководителей региональных законодательных собраний и их заместителей, а также прокуроров субъектов федерации и мэров средних и крупных городов (с населением более 75 тыс. жителей). Всего в базе Re: Russia на данный момент 342 фигуранта уголовных дел из числа представителей этих групп за период с начала 2021 по август 2026 года. Дела могли возбуждаться как против действующих чиновников, так и после их отставки, во втором случае они также включаются в базу.

График 3. Динамика возбуждения уголовных дел против чиновников высшего уровня в разбивке по полугодиям, 2021–2026

Собранные нами данные за первую половину 2026 года носят предварительный характер и могут еще уточниться, но на нынешнем этапе можно отметить некоторое снижение интенсивности возбуждения дел (всего 35), причем, в первом квартале она примерно соответствует уровню прошлого года (около восьми дел в месяц), но с мая резко сокращается. Это вновь похоже на предвыборную паузу — в период подготовки к думским выборам Кремль «ослабляет вожжи», прежде всего — в отношении административной машины регионов, лояльность которой необходима для обеспечения высоких результатов голосования. За январь–август 2026 года в базе данных Re: Russia всего 42 дела, в то время как за январь–август 2025-го — 78.

Таким образом, в нашей интерпретации рассинхронизация политических и контрэлитных репрессий на первом этапе войны связана с неустойчивостью, которую испытывала политическая система в этот период. 2023 год выглядит периодом стабилизации и плавного роста количества дел, а непосредственно после президентских выборов стартует новая кампания давления на административные элиты, в которой интенсивность репрессий возрастает примерно в три раза к уровням предвоенного 2021 года.

Новый профиль репрессивности и тематический репертуар

Помимо количественного роста с 2023 года возбуждаемых в отношении управленцев верхнего регистра дел доклад Cedar отмечает характерные изменения в их «качестве». Во-первых, еще более возрастает роль ФСБ: доля дел, в которых участвует спецслужба, увеличилась с 76% в 2018 году до 90% в 2025-м. Принципиальный поворот здесь произошел еще в середине 2010-х годов, когда ФСБ уверенно заняла нишу организатора и куратора надзора и преследования управленческой элиты (→ Петров, Рогов: Исполнительная власть и силовые корпорации). Во-вторых, возрастает число арестов после возбуждения дела (47 из 55 арестов чиновников в базе Cedar произошли после 2023 года), а сроки прохождения дел резко сокращаются: медианное время от ареста до приговора сжалось с 40 месяцев в 2018 году до 14 в 2024-м. Это придает антикоррупционной кампании вид конвейера, усиливая ее информационный эффект. В то же время сроки заключения существенно не выросли: медианный срок наказания, например за особо крупную взятку, по-прежнему составляет около девяти лет, по подсчетам аналитиков Cedar. Однако увеличилась вероятность реального срока: среди региональных чиновников после 2023 года реальные сроки получают около 80% фигурантов, среди федеральных и чиновников из прифронтовых регионов — порядка 95%.

Наконец, значительно усилилась фискальная составляющая репрессий. В делах, начатых до 2022 года, конфискация имущества применялась примерно в 20% случаев; с 2023-го — уже в 31%. Хотя изменение доли выглядит не столь существенным, объемы конфискаций изменились радикально: официальная стоимость изъятого государством имущества выросла с 90 млрд рублей в 2022 году до 400 млрд в 2023-м и 1,6 трлн в 2025-м, отмечают аналитики Cedar. Нельзя исключать, что силовики целенаправленно ищут потенциальных жертв среди тех чиновников, чье достояние плохо спрятано и чье осуждение даст больший фискальный эффект. Cedar отдельно отмечает рост гражданских исков прокуратуры об изъятии имущества, где медианная сумма значительно выше, чем при уголовной конфискации: 308 млн рублей против 1,55 млн.

Последнее изменение, безусловно, отражает рост фискальных потребностей государства, которое на фоне бюджетных ограничений стремится зафиксировать коррупционную премию: возвращенные в казну средства будут со временем вновь украдены сменщиками севших в тюрьму, однако цена принудительных ротаций в управленческом звене таким образом снижается (точно также в ходе сталинских чисток новые назначенцы занимали квартиры и дачи репрессированных предшественников). В целом же, отмеченные исследователями Cedar качественные изменения (конвейер дел, роль ФСБ, досудебные аресты, реальные сроки и конфискации) указывают на рост репрессивности режима. Уровень репрессивности определяется не только количественными показателями, но также «качественными» характеристиками: ужесточение процедур и наказаний повышает демонстрационный эффект репрессии. Это позволяет современным автократиям держать в страхе ту или иную целевую группу, не прибегая к массовым чисткам, практиковавшимся в XX веке. Такой механизм широко используется как в сфере политических репрессий, так и контрэлитных (→ Rogov: The Art of Coercion).

База данных Re: Russia и данные Cedar позволяют говорить о нескольких «потоках» или тематических блоках в рамках кампании расширения контрэлитных репрессий в 2024–2025 годах. После президентских выборов прирост числа дел обеспечивается прежде всего за счет среднего регионального звена — министров региональных правительств, глав региональных управлений федеральных органов, а также их замов — 53 фигуранта в 2024 году против 34 в 2023-м в нашей базе данных. При этом расширяется география: вместо 26 регионов 2023 года уголовные дела теперь охватывают 48. Во второй половине года статус фигурантов повышается: прирост происходит теперь за счет «региональной верхушки» (замы губернаторов и глав региональных правительств — 24 дела против 13 в 2023 году), а также «федералов». С 20 марта и до конца декабря 2024 года возбуждено 11 уголовных дел против бывших и действующих заместителей министров. Это больше, чем за все остальные периоды нашей «военной» выборки вместе. Причем, только трое из них — представители Министерства обороны, в котором разворачивалась известная «чистка» после ухода Шойгу, в перечне также заместители руководителей Федеральной таможенной службы, МЧС, министерств энергетики, транспорта и просвещения. Эта волна, впрочем, спадает также внезапно, как возникает: за 2025 и первую половину 2026 года нам удалось обнаружить лишь одно уголовное дело федерального уровня.

Еще один поток репрессивной кампании 2024–2025 годов начинается в конце 2024-го и становится центральным сюжетом следующего года, когда практически весь прирост дел дает «прифронтовой пояс» — Ростовская, Белгородская, Брянская, Курская, Воронежская области и Краснодарский край, а также аннексированные Крым/Севастополь и оккупированные территории Украины. Причем, в этой кампании также различаются два этапа: сначала региональные министры и их заместители, а затем, видимо, на основе их показаний — губернаторы и их заместители. В периоде со второго полугодия 2024-го по первое полугодие 2026-го в нашей базе обнаруживаются 39 фигурантов из «прифронтового пояса» (с начала 2023-го — 51). 

Наконец, в репрессивной активности 2025 года просматривается еще одна тема — дела против действующих (некоторые из них покидали пост буквально накануне задержания) мэров крупных городов — Серпухова, Красноярска, Владимира, Старого Оскола, Иваново, Уфы, Каспийска (порядок по мере появления уголовных дел с февраля 2025 по июнь 2026-го). Это явно какая-то отдельная «папка для Путина».

Хотя «жертвы» чистки в Министерстве обороны занимают в базе Re: Russia скромное место — четыре заместителя министра (три арестованы в 2024 году и один в 2026-м), в действительности это самая масштабная и политизированная репрессивная кампания в госаппарате, охватившая, по данным Cedar, не менее 101 фигуранта. Ее результатом стала замена 19 из 70 руководителей департаментов, служб и управлений, прежде всего в финансах, строительстве и логистике. 51 фигурант к настоящему моменту уже осужден, и 48 из них получили реальные сроки; медианное время от ареста до приговора составляет 15 месяцев против 21 у гражданских чиновников, говорится в докладе Cedar.

В целом, как отмечают аналитики Cedar на материале выборки военного периода, риск преследования для высших чиновников остается невысоким — 1–3%. Действительно, несмотря на значительный рост общего числа преследований чиновников высокого уровня в последние два года, их сложно назвать «массовыми». Однако, если оценивать итоги репрессивной кампании против исполнительного аппарата в 2023–2025 годах и первой половине 2026-го, то они выглядят следующим образом. Всего в России насчитывается 217 городов с населением более 75 тыс. человек, в базе Re: Russia за этот период присутствует 21 мэр с уголовным делом, что составляет 10% от списочной численности глав городов. К исполнительной «верхушке регионов» по всей России Cedar относит 924 номенклатурные позиции (включая губернаторов), в нашей базе в этой категории значатся 86 чиновников — это 9% (среди губернаторов с учетом застрелившегося Романа Старовойта показатель составляет 6%). Эти цифры можно интерпретировать как уровень репрессивной ротации военного времени, которое мы отсчитываем от момент адаптации режима к условиям войны.

Хотя в потоке криминальных новостей чаще всего встречаются региональные министры и их заместители, это связано только с их многочисленностью; в действительности норма репрессивной принудительной ротации здесь практически такая же, как среди упомянутых выше категорий, — 8% (118 фигурантов на 1473 позиции). Зато риск преследований гораздо ниже для «федералов»: в нашей базе в этой категории всего 14 фигурантов на более чем 400 руководителей федеральных министерств и служб и их заместителей, то есть чуть более 3%. И это не случайное обстоятельство. И в 2010-е годы, и во время войны «борьба с коррупцией» в России явно смещена в сторону регионов: ФСБ и правоохранители гораздо увереннее действуют в региональных администрациях. Такой сдвиг не чисто российское явление и был ранее описан на примере Китая: центральные власти проводят свои «антикоррупционные» кампании в регионах, преследуя двойную цель — укрепить контроль над региональными элитами и переложить на них ответственность за коррупцию в глазах населения, пропагандируя таким образом идеологию централизма и вертикальной подотчетности (→ Zhai: Anti-Corruption and Political Legitimacy in China).

Контрэлитные репрессии военного времени: особенности и перспективы

Целью антикоррупционных кампаний в авторитарных режимах является не искоренение коррупции, а управление ей в целях консолидации власти. «Антикоррупционные» кампании путинской эпохи, как видно из этого анализа, как правило непосредственно связаны с текущими задачами режима. Кроме того, анализ их динамики также указывает, что степень давление на бюрократические элиты зависит от того, насколько уверенно чувствует себя режим: в моменты «слабости» это давление может уменьшаться. Мы также видим отчетливую корреляцию репрессивных кампаний и электоральных циклов: на региональные административные машины ложится основная ответственность по обеспечению нужного электорального результата, поэтому силовое давление на них в эти периоды снижается.

Данные по репрессиям в отношении управленческой элиты высокого уровня, собранные Sedar и Re: Russia, и их анализ в докладе и в этом обзоре позволяют сделать следующие выводы. Новая фаза «антикоррупционной» активности военного времени — примерно с середины 2023 года до конца 2025-го — свидетельствует о росте репрессивности, который проявляется как в увеличении количества возбуждаемых дел, так и в ужесточении их «качественных» характеристик (аресты, конвейерный принцип, конфискации). В своей новой военной стадии путинский авторитаризм вынужден еще в большей степени опираться на силу, нежели на веру граждан в его относительную эффективность. Соответственно, политическая власть продолжает перемещаться от гражданской бюрократии к репрессивно-силовой, а репрессия становится основным средством коммуникации между режимом, с одной стороны, и элитами и гражданами, с другой.

В то же время, как отмечают аналитики Cedar, в условиях военного времени режим стремится использовать репрессивные кампании для повышения эффективности использования государственных средств, в особенности — в военной сфере, где это непосредственно связано с решением насущных военно-политических задач. На это прямо направлены две крупные репрессивные кампании 2024–2025 годов — в Министерстве обороны и в «прифронтовой зоне».

Репрессивная кампания в Министерстве обороны (чистка в почти классическом смысле слова), направленная против «клана Шойгу», в действительности, преследовала, как справедливо отмечается в докладе Cedar, две цели — переложить на ведомство ответственность за неудачи первого этапа войны и перехватить управление. Чистка стала ответом Кремля на обвинения в адрес Шойгу и его окружения в ходе публичного конфликта Евгения Пригожина с министерством. А по ее итогам контроль над ним оказался распределен между несколькими группами — доверенными лицами Путина, выходцами из ФСБ, военными и технократами, что институционально соответствует цели повышения эффективности использования денежных потоков, пишут авторы доклада.

Однако следует отметить, что главным получателем бюджетных средств, направляемых на производство вооружений, являются структуры «Ростеха», где сосредоточены предприятия оборонного комплекса, в то время как Министерство обороны выступает заказчиком и приемщиком этих поставок. В то же время бóльшая часть фабул уголовных дел против министерского руководства не связана с поставками вооружений в ходе войны, а носит вполне рутинный характер — злоупотребления при строительстве парка «Патриот», незаконное строительство на землях военного назначения, закупки амуниции и средств гигиены. Такой набор фабул позволяет ограничить селективные антикоррупционные расследования тем кругом лиц, в отношении которых «принято политическое решение» о демонстративном наказании (клан Шойгу). Но имеет отдаленное отношение к решению задач повышения эффективности и вскрытию коррупционных схем, связанных с основными денежными потоками.

В значительной мере то же самое можно сказать и о кампании преследований чиновников «прифронтового пояса». Новые губернаторы и их заместители здесь назначаются ровно по той же процедуре и тем же основаниям, по которым были назначены их предшественниками, оказавшиеся теперь за решеткой. Но еще важнее то обстоятельство, что средства, выделенные на строительство фортификаций вдоль границы, растрата и хищение которых составляет фабулу большей части «прифронтовых» дел, не столь уж значительны (немногим более 40 млрд рублей — 19,5 млрд для Белгородской области и почти столько же для Курской) и во всяком случае на порядок меньше тех средств, которые выделяются на восстановление инфраструктуры и строительство на оккупированных территориях. По утверждению премьера Мишустина, только в 2024 году на «программу интеграции» (восстановление оккупированных территорий) было выделено 360 млрд рублей, что «позволило отремонтировать тысячи километров дорог, трасс, восстановить или фактически создать заново почти четыре тысячи различных объектов». Объемы средств, выделенных в 2023 году, составляли, по нашей оценке, не менее 200 млрд. То есть объем средств здесь за два года примерно в 15 раз превосходит объемы средств на прифронтовую фортификацию. Характерно, что фортификационные подряды оказались в руках местных администраций и связанных с ними фирм, которые и попали теперь в центр репрессивной кампании, в то время как «восстановление» оккупированных территорий — в руках крупных московских строительных холдингов. В этом смысле громкая антикоррупционная кампания в «прифронтовом поясе» воспроизводит все те же авторитарные стратегии перераспределения общественного внимания и ответственности между структурами, связанными с центральной властью, и теми, которые связаны с региональной. Таким образом, репрессии военного времени в отношении управленческой элиты, даже там, где они связаны с решением насущных военно-политических задач, сохраняют авторитарный дизайн селективной борьбы с коррупцией.

Как уже было сказано, некоторое снижение интенсивности контрэлитных репрессий, которое присутствует в наших данных за первые восемь месяцев 2026 года, может быть связано с проведением парламентских выборов. Однако нельзя исключать, что этот режим будет сохранен в ближайшее время, если Кремль решится на новую волну «частичной мобилизации». Основная тяжесть организации этого процесса ляжет на местные администрации, которые должны будут также принять на себя основную волну недовольства. В такие моменты давление на них сверху, как правило, снижается. Еще одним фактором временной паузы в контрэлитных репрессиях могут быть предполагаемая отставка руководителя Службы экономической безопасности ФСБ Сергея Алпатова и кадровые перестановки в ведомстве или даже реорганизации, слухи о которых транслировало издание «Важные истории». 

Тем не менее в целом, по нашему мнению, в обозримом периоде политический режим «военного путинизма» будет находиться в ситуации стресса в связи с нарастающими экономическими ограничениями, неспособностью добиться успехов на фронте и недоверием бюрократической элиты к мобилизационной риторике и провоенным нарративам. В этих условиях силовые фракции будут стремиться доказать эффективность жестких методов и подавить подспудное сопротивление «технократов». Все это, на наш взгляд, грозит бюрократическим элитам не только сохранением высокого уровня контрэлитных репрессий в ближайшем будущем, но и их возможной эскалацией в формате целенаправленных кампаний, рассчитанных на громкий демонстрационный эффект и запугивание.