За перевернутым столом: как зыбкое соглашение между Ираном и США оказалось плохой новостью для Путина

Что есть и чего нет в иранском «меморандуме»

Соглашение с Ираном, подписанное вчера Дональдом Трампом, вне всякого сомнения является свидетельством его частичного поражения в войне. Главным фокусом и главным практическим достижением соглашения выглядит временное — на 60 дней — открытие Ормузского пролива, в то время как параметры ядерной сделки присутствуют в нем в крайне размытом виде, а вопросы ракетной программы и иранских прокси в регионе вовсе не упомянуты. Хотя именно эти три проблемы назывались как причины войны. В качестве платы за временное открытие пролива США снимают морскую блокаду Ирана и обязуются «выдавать исключения» (лицензии) на экспорт иранской нефти, пока переговоры продолжаются. 

Этим, впрочем, и ограничивается, по сути, пораженческий субстрат документа. Его более ранний вариант, опубликованный иранским агентством Mehr 15 июня, выглядел практически как капитуляция США — и ровно так был воспринят в Иране, однако существенно отличается от финальной версии. При том что содержание пунктов в двух вариантах в основном совпадает, в иранском те же самые меры представлены как необусловленные обязательства США, которые наступают сразу или вскоре после подписания соглашения. В финальной же версии они выглядят как распределенный во времени процесс, в результате чего возникает взаимная обусловленность разных его составляющих.

В целом документ, названный «меморандумом о взаимопонимании», представляет собой набор условий, создающих рамку переговорного процесса, который в течение 60 дней (или больше) должен завершиться подписанием окончательного договора (сделки). Этот процесс имеет несколько временных горизонтов: 1) то, что происходит сразу после подписания меморандума, 2) то, что происходит в течение 30 дней после этого, 3) то, что происходит после подписания окончательного договора, и 4) то, что происходит через 30 дней после его подписания. Этот сложный тайминг является источником принципиальных расхождений черновика Mehr и финальной версии. Так, например, в первом сказано, что США начинают вывод своих военных сил из региона через 30 дней после подписания меморандума, в то время как в окончательном варианте говорится, что вывод войск происходит через 30 дней после подписания окончательного договора. Это принципиальная разница.

Общую канву 90-дневного процесса меморандум описывает примерно следующим образом. Стороны прекращают все военные действия, в том числе в Ливане (выполнимость этого пункта под большим вопросом). США прекращают морскую блокаду Ирана, а Иран — блокаду Ормузского пролива, разрешая на 60 дней беспошлинный проход по нему всех судов. По истечении 60 дней Иран проведет консультации с Оманом и примет решение о порядке эксплуатации пролива, то есть не обещает возвращения к прежнему статус-кво и настаивает на своем суверенитете в его акватории. Стороны обсуждают механизм контроля за обязательством Ирана отказаться от военной ядерной программы и совместно «разбавляют» уже обогащенный уран. Параллельно — обсуждают механизмы и гарантии снятия всех санкций с Ирана и размораживания иранских активов. Кроме того, США разрабатывают некий план восстановления Ирана в размере не менее $300 млрд. Это, впрочем, не означает, что США предоставят эти деньги, так что данный пункт скорее похож на планы Трампа по разработке редкоземельных металлов в Украине, созданию российско-американского энергетического дуумвирата или превращению Газы в город-сад.

Многозначительная пауза

Ставшее результатом компромисса не только между США и Ираном, но и в самом иранском руководстве, подписанное соглашение достаточно путано определяет взаимообусловленность обязательств на разных этапах переговорного процесса. В частности — порядок реализации ядерной сделки, снятия санкций и разблокировки иранских активов. По этой причине оно может быть разорвано как одной, так и другой стороной практически на любой стадии. В этом смысле то, что произойдет и получится или не получится в конце концов, зависит не столько от того, что написано в документе, но скорее от динамического баланса сил, который будет определять заинтересованность сторон в продолжении переговорного процесса и способности отстоять те или иные позиции. Это открытая книга, которую можно в любой момент захлопнуть. Но, безусловно, отход от того языка ультиматума, с которого Трамп начинал нынешнюю фазу своей ираниады.

В сухом остатке, как и переговорный процесс последнего месяца, соглашение создает условия для паузы, которая по разным причинам нужна обеим сторонам. Ирану она дает передышку в морской блокаде и возможность заработать на экспорте нефти. Для Трампа она, во-первых, важна тем, что эффективно снижает цены на нефть. В ходе подготовки меморандума они ушли ниже $100 за баррель, а после его подписания — ниже 80. Во-вторых, США и их союзники в регионе получают время на исправление ошибок предыдущей военной кампании, когда недооценка потенциала ракетно-дроновых возможностей Ирана вела к истощению традиционных и крайне дорогих средств ПВО. Наконец, в-третьих, пауза создает пространство для динамики внутри самого Ирана, военная, экономическая и политическая инфраструктура которого, несмотря на фанфары символической победы, серьезно подорвана двумя военными кампаниями и периодами политической нестабильности. По сути, асимметричное поражение в последней войне потерпели обе стороны.

Кроме того, если внимательно взглянуть на весь иранский трек второго срока Трампа, то мы увидим, что он представляет собой смену фаз максимального давления и военной эскалации (январь–март 2025, июнь 2025, февраль–апрель 2026) и приглашения/принуждения к переговорам (апрель–май 2025, август–сентябрь 2025 и май–июнь 2026). При этом периоды давления направлены на экономическое, политическое и военное истощение Ирана, а периоды дипломатического заигрывания — на усиление позиций умеренного крыла в руководстве республики. Говоря о символической победе Ирана, взявшего мир в ормузские клещи, не следует забывать, что сам Иран сегодня, после двух военных кампаний и уничтожения большей части военно-политической верхушки, выглядит уже совсем не той державой, какой он был на момент прихода Трампа к власти.

Поэтому подписанный документ — это не капитуляция, а скорее отступление, которое может интерпретироваться как вынужденное оставление позиций, но может оказаться в итоге в большей степени маневром, чем бегством. В то же время документ является и приглашением. В конце концов, из 46 лет существования Исламской Республики под предводительством двоих ее несгибаемых аятолл — Рухоллы Хомейни и Али Хаменеи — ровно половина прошла в борьбе за военную ядерную программу и под иностранными санкциями. Итог этой борьбы не выглядит впечатляющим, а легитимность режима аятолл — достаточно достоверной — как снаружи, так и внутри Ирана.

Хуже, чем при Байдене

Когда к середине марта стало ясно, что военная кампания в Иране зашла в тупик, было популярно говорить, что Владимир Путин оказался главным бенефициаром неудачной войны Трампа. Справедливости ради, теперь следует сказать, что Владимир Путин выглядит в моменте едва ли не главным проигравшим от подписания ирано-американского меморандума. 

На поверхности, разумеется, цены на нефть. Если соглашение устоит (что не факт), весь период переговоров нефть будет находиться под давлением понижательного тренда. И хотя цены не спикируют к довоенным уровням, но с учетом дисконта на Urals будут приносить в путинскую казну не так много средств. При этом за краткий период высокой нефти российское правительство успело дополнительно нарастить бюджетные расходы, практически проев военную премию. В итоге ситуация с государственными финансами в России остается крайне напряженной. 

Во-вторых, за время иранского кризиса отношения Путина и Трампа, кажется, заметно похолодали. Точнее, изменился взгляд Трампа на Путина, который, с одной стороны, безусловно, радовался неудачам друга Дональда в Иране и, видимо, оказывал Тегерану сдержанную поддержку, а с другой — в результате собственных военных неудач выглядит сегодня менее сильным игроком, чем год назад. Характерно, что теперь Трамп довольно сдержанно отреагировал на звонок Путина в день своего рождения, в то время как советник Путина Юрий Ушаков подробно рассказывал о теплом разговоре и глубоких отношениях двух лидеров. Ушаков также упомянул, что в Москве ждут в скором времени Уиткоффа и Кушнера. Об их скором приезде Ушаков уже упоминал месяц назад, но никакого внятного отклика из Вашингтона в обоих случаях не последовало. Москва хотела бы возвращения на трек 2025 года, но в Вашингтоне он, кажется, уже не пользуется популярностью. 

Наконец, мощным холодным душем для Москвы (как раз перед жарким днем в Капотне) стало совместное коммюнике стран G7 по Украине. Впервые с момента возвращения Трампа в Белый дом оно выражает солидарную позицию, в основе которой лежит европейский подход, и это выглядит крутым поворотом в динамике отношений США, их партнеров по «семерке» и России. Дело здесь не только в изменившемся взгляде Дональда Трампа на Путина, но в структурном изменении баланса сил. Во-первых, чувствующий себя гораздо менее уверенно Трамп теперь гораздо больше заинтересован в поддержке европейских лидеров. Ему нужна их поддержка и в отношении переговорного процесса, и в возможном новом конфликте с Ираном, а ее ценой, несомненно, является его позиция по Украине. Во-вторых, неформальный альянс Трампа и Путина — двух «больших парней», решавших в прошлом цикле дела Европы и Украины без оглядки на их мнение, — оказался на деле и весьма непрочен, и бесплоден. В то же время то, что выглядело год назад как «союз слабых», — альянс Европы и Украины, — оказалось гораздо более устойчивым и эффективным в своих усилиях, о чем свидетельствует изменение баланса сил в российско-украинской войне. Вопрос о том, у кого есть, а у кого нет карт на руках, выглядит теперь по крайней мере дискуссионным. 

Эти изменения имели прямой политический результат. Дело не только в появлении «совместного заявления» США и партнеров по украинскому вопросу, но в неменьшей степени — в его содержании. «Семерка» выразила единство в поддержке Украины, в понимании необходимости усиления экономического давления на Россию, а также предоставления срочной помощи Украине в системах ПВО и в обеспечении ее дальнобойным оружием и лицензиями на его производство. И это совершенно принципиальный момент. Никогда, даже при старике Байдене, политическое решение о дальнобойном оружии для Украины не принималось и не декларировалось. И хотя между декларацией и реализацией может быть не слишком быстрый и простой путь, такая декларация поднимает шлагбаум на пути перехода к новому статусу Украины как военной державы.

Забавным образом произошедшее на встрече «семерки» выглядит возвращением к уже почти забытой «доктрине Келлога» — бывшего советника Трампа по российско-украинскому урегулированию. Сформулированная еще в конце 2024 года, эта доктрина исходила из того, что для достижения мира в Украине необходимо оказать давление на обе стороны. При этом давление на Кремль подразумевает комплекс из двух наборов мер: усиления давления на российский нефтяной экспорт и угрозы предоставления Украине все более мощного оружия, что должно убедить Путина в недостижимости победы военным путем. Хотя потерявший влияние Келлог окончательно ушел в отставку в ноябре 2025 года, ровно в это время Дональд Трамп обратился к первому пакету мер из его доктрины. Теперь, семь месяцев спустя, дошло и до второго.

Так или иначе, возвращение на трек 2025 года, о котором, судя по замечаниям Ушакова, мечтают в Кремле, выглядит крайне маловероятным после этого коммюнике. А Владимир Путин рискует, потеряв имидж «крутого парня», передвинуться куда-то в разряд подражателей иранских аятолл.